📄Работа №64845
Тема: БЮРОКРАТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕДУРЫ И СТРУКТУРНОЕ НАСИЛИЕ: ИССЛЕДОВАНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ЭТНОЛОГИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТИЗЫ В РЕСПУБЛИКЕ САХА
Тип работы
Магистерская диссертация
Предмет
этнография, этнология и антропология
Объем:
104 листов
Год:
2017
Просмотров:
562
5100
руб.
🛒 Купить работу
Не подходит эта работа?
Закажите новую по вашим требованиям
Узнать цену на написание
Закажите новую по вашим требованиям
Представленный материал является образцом учебного исследования, примером структуры и содержания учебного исследования по заявленной теме. Размещён исключительно в информационных и ознакомительных целях.
Workspay.ru оказывает информационные услуги по сбору, обработке и структурированию материалов в соответствии с требованиями заказчика.
Размещение материала не означает публикацию произведения впервые и не предполагает передачу исключительных авторских прав третьим лицам.
Материал не предназначен для дословной сдачи в образовательные организации и требует самостоятельной переработки с соблюдением законодательства Российской Федерации об авторском праве и принципов академической добросовестности.
Авторские права на исходные материалы принадлежат их законным правообладателям. В случае возникновения вопросов, связанных с размещённым материалом, просим направить обращение через форму обратной связи.
Настоящий учебно-методический информационный материал размещён в ознакомительных и исследовательских целях и представляет собой пример учебного исследования. Не является готовым научным трудом и требует самостоятельной переработки.
📋 Содержание
Введение 5
1. Законодательство 17
2. Академическая литература 25
3. Полевые материалы 46
Заключение 72
Список литературы 74
Приложение 93
Таблица проведенных экспертиз 93
1. Законодательство 17
2. Академическая литература 25
3. Полевые материалы 46
Заключение 72
Список литературы 74
Приложение 93
Таблица проведенных экспертиз 93
📖 Введение
Работа посвящена антропологическому исследованию процедуры этнологической экспертизы в Республике Саха (Якутия).
Этнологическая экспертиза, как она в подавляющем большинстве случае понимается в отечественной литературе, призвана регулировать потенциально конфликтные отношения между коренными малочисленными народами Севера, Сибири и Дальнего Востока (далее также — КМНС), практикующими традиционную хозяйственную деятельность, и субъектами, предполагающими осуществление нетрадиционной хозяйственной деятельности на территориях проживания КМНС. Чаще всего последними являются добывающие компании, поскольку обширные запасы ископаемых ресурсов расположены именно на землях проживания КМНС .
В Российской Федерации за КМНС закреплены особые права, поскольку предполагается, что их образ жизни прочно встроен в хрупкие северные экосистемы (Якель, 2012: 8), и поэтому особенно уязвим. Соответственно, реализация промышленных или инфраструктурных проектов в местах проживания КМНС грозит не только экологии, но и образу жизни этих народов, который сам по себе признается охраняемой государством ценностью (Конституция: ст. 72-м).
С другой стороны, реализация промышленных и инфраструктурных проектов ассоциируется с национальными интересами, экономическим ростом, и, следовательно, благоденствием большинства. Признание их неизбежности и необходимости является весьма распространенным тропом в литературе, посвященной взаимоотношениям промышленных компаний и малочисленных народов . Следовательно, вопрос не столько в том, быть или не быть промышленному освоению территорий проживания КМНС (ответ: быть), сколько в минимизации ущерба и справедливых компенсациях. Именно этот аспект призвана урегулировать процедура этнологической экспертизы.
Понятие «этнологическая экспертиза» (далее по тексту также ЭЭ) введено юридически в 1999 году (О гарантиях прав.: ст. 1), но с тех пор на федеральном уровне развития не получило. Тем не менее, поскольку отдельные субъекты Российской Федерации, в которых сосредоточены как ископаемые ресурсы, так и группы КМНС, испытывают потребность в регулировании возникающих конфликтных ситуаций, а также в силу того, что защита исконной среды обитания и образа жизни коренных малочисленных народов находится в совместном ведении Федерации и субъектов федерации - появились различные варианты проведения этнологической экспертизы (ср. Богоявленский и др., 2002; Садовой и др., 2005; Звиденная, Новикова, 2010; Мартынова, Новикова, 2012; Головнёв и др., 2014), в том числе в РС(Я) был принят соответствующий закон в 2010 году (Закон Республики Саха (Якутия) от 14.04.2010 820-З N 537-IV). Некоторые исследователи выделяют три варианта проведения этнологических экспертиз: в качестве самостоятельного исследования; совместно с
экологической экспертизой; совместно с историко-культурной экспертизой (Адаев, 2009). При этом совмещенные варианты проведения ЭЭ, как полагает А.Н. Слепцов (2015), имеют недостаток необходимости адаптации полученных результатов для отчета по другой теме, и по этой причине утрачивают существенную часть содержания. Следовательно, более предпочтительным является проведение экспертизы в качестве самостоятельного исследования. Экспертиза как самостоятельное исследование может существовать либо как общественная экспертиза, либо как государственная. При этом, недостаток общественной экспертизы состоит в том, что следование её рекомендациям не является обязательным для компании и часто не выполняется. Следовательно, более предпочтительной является государственная экспертиза (Слепцов, 2015). Таким образом, государственная этнологическая экспертиза в РС(Я) - наиболее действенный вариант осуществления ЭЭ из имеющихся на данный момент, поскольку её особенностью является обязательность проведения и принудительная сила принятого по её результатам решения.
Актуальность исследования ЭЭ вообще, и ЭЭ в РС(Я) в частности, определяется предполагаемой эффективностью данного инструмента в регулировании отношений между промышленными компаниями и группами малочисленных народов. Также с точки зрения актуальности данного исследования важным является то обстоятельство, что в настоящее время разрабатывается ФЗ об этнологической экспертизе , который, как известно из публикаций в СМИ, будет в значительной мере опираться на опыт РС(Я) .
При этом ЭЭ существует в более широком контексте борьбы коренных народов за свои права и движения от объектов политики к тому, чтобы быть субъектами, к со-управлению (ср. Шадрин, 2015). Соответственно, и от этнологической экспертизы ожидается содействие указанному движению к установлению диалога, ЭЭ воспринимается как площадка, на которой КМНС могут выразить свое мнение:
«Закон об этнологической экспертизе будет способствовать ... возможности выразить собственное видение на приемлемость осуществления такой деятельности; позволит им стать полноценными участниками в процессе принятия решений, касающихся их исконной среды обитания и относящихся к ней природных ресурсов» (Доклад РФ, 2016: 106-107).
В данном исследовании меня интересует именно данный аспект ЭЭ - ее предполагаемая возможность представлять интересы КМНС. Соответственно, объектом исследования является процедура государственной этнологической экспертизы в РС(Я) как таковая; предмет исследования - специфические характеристики организации этой процедуры, которые позволяют ей или ограничивают её в том, чтобы быть площадкой для диалога между КМНС и другими хозяйствующими субъектами.
Насколько мне известно, именно в таком развороте тема отношений КМНС и хозяйствующих субъектов в рамках специфической организации процедуры ЭЭ не поднималась, что определяет научную новизну данной работы. Однако есть два блока исследовательской литературы, на которые я опираюсь.
Первый блок охватывает литературу, посвященную тем или иным аспектам проведения ЭЭ в РС(Я) и в итоге сливается с другими источниками исследования, поскольку авторы интересующих меня академических статей зачастую являются также акторами, участвующими с той или иной стороны в проведении экспертизы. Так, ряд статей написан либо экспертами этнологической экспертизы (Слепцов, 2011, 2013, 2015; Слепцов, Гоголев, 2016; Величенко, 2016; Пахомов, Мостахова, 2016; Пахомов, Чомчоев, 2017), либо исполнителями необходимого для экспертизы раздела проектной документации «Оценки воздействия на этнологическую среду», ОВЭС (Баишева, 2014, 2016; Сосин, 2015; Романова, Алексеева, 2015-б; Потравный, Баглаева, 2015; Потравный и др. 2016; Гассий и др. 2016). Также часть статей написана экспертами, которые иногда выступают в качестве исполнителей ОВЭС (Бурцева и др., 2012; Бурцева, 2015; Шадрин, 2013, 2014, 2015). Подробнее специфика репрезентации и обсуждения ЭЭ в РС(Я) будет обсуждаться во второй главе.
Поскольку государственная процедура этнологической экспертизы является по существу бюрократической процедурой, второй блок охватывает литературу, анализирующую возможности и ограничения бюрократических процедур и формирует так называемую концептуальную рамку исследования, т.е. систему понятий, которая должна позволить увидеть в объекте существенные для
исследования характеристики предмета. Концептуальная рамка задана преимущественно такими авторами как Ахил Гупта (у бюрократических процедур существуют недостатки, в том числе, они систематически производят структурное насилие), Йохан Галтунг (что такое структурное насилие), Дэвид Гребер (как именно структурное насилие производится бюрократическими процедурами и как последние структурно ограничивают возможности установления диалога). Далее я кратко опишу идеи каждого из названных авторов.
Йохан Галтунг предлагает расширенную трактовку насилия: насилием называется такое влияние на человеческие существа, когда действительная реализация их телесных и ментальных способностей ниже чем возможная при наличном уровне знаний и ресурсов (Galtung, 1969: 168-169).
Структурным называется насилие в отсутствие причиняющего актора (170). Другими словами, разница между потенциальным и актуальным уровнями реализации способностей есть, но нет лица или лиц, которым можно было бы вменить ответственность. Структурное насилие означает то же самое, что и социальная несправедливость и выражается в неравных жизненных возможностях, которые, в свою очередь, связаны с неравным распределением ресурсов. Примеры неравного распределения ресурсов: разность в доходах различных групп населения; распространение грамотности/образования; доступность медицинского обслуживания; но в первую очередь - возможность принимать решения о распределении ресурсов. Наилучшими показателями наличия структурного насилия являются повышенные уровни заболеваемости и смертности (177).
Задача А. Гупты - на материале этнографии реализации индийских государственных программ по борьбе с бедностью проследить условия возможности следующего парадокса: забота о населении всерьез
воспринимается государством, но при этом гибель миллионов бедных (особенно
женщин, детей, представителей нижних каст и коренных народов) не является скандалом (Gupta , 2012: 23).
Другими словами, с точки зрения Гупты, продолжающаяся гибель бедных - следствие структурного насилия (неравного распределения ресурсов), которое производится, в том числе, в процессе развертывания бюрократических процедур по оказанию помощи бедным. При этом не важно, насколько искренни и старательны чиновники в желании помочь - сами бюрократические процедуры производят насилие, оборачивающееся смертью бедных. Соответственно, дело не в том, чтобы улучшить эффективность реализации программ, проблема в способе реализации. Гупта стремится обосновать следующий тезис: бюрократические действия систематически воспроизводят произвольные (случайные, arbitrary) последствия в ходе обеспечения заботы (6), что составляет специфическую модальность не-заботы, беззаботности относительно последствий (23). Произвольность заключается в том, что одни нуждающиеся получают помощь, а другие - нет, и выбор происходит неконтролируемо, случайно (24). Соответственно, вопрос, который кажется важным задать Гупте - каким образом современное бюрократическое государство, отличительной особенностью которого является рациональность принимаемых решений, систематически производит такого рода случайность. Притом к указанной произвольности приводит именно следование правилам. При этом производимая случайность не имеет негативного влияния на самих чиновников, которые могут быть довольны тем, что выполнили работу настолько, насколько это было возможно. Однако для их контрагентов разница может означать разницу между жизнью и смертью (14).
Итак, согласно А. Гупте, бюрократия производит структурное насилие. Притом дело в самих процедурах, а не в злокозненных чиновниках. Структурное насилие выражается в случайности последствий для контрагентов и связано со следованием правилам.
Дэвид Гребер делает следующий шаг и предлагает некоторый принцип, согласно которому бюрократические процедуры неизбежно ведут к неравному распределению ресурсов. Для этого он предлагает следующее простое понимание особенностей повседневного общения с другими людьми: поддержание социальных связей требует работы воображения или «интерпретативной работы» - приложения усилий по расшифровке мыслей и мотивов других людей (Гребер, 2016: 63). В обычных условиях, чтобы добиться чего-то от другого, надо хотя бы немного представлять себе его взгляды и интересы (чтобы, например, увлечь его желаемым действием). Насилие меняет обычные условия. Угроза применения насилия является своеобразной альтернативой работе воображения, поскольку позволяет добиться от другого требуемого результата без дополнительных затрат на воображение (63). Это означает, что применяющий насилие может обойтись очень упрощенным представлением о контрагенте. Угроза применения насилия, таким образом, создает искаженные структуры воображения, когда одна сторона вынуждена воображать желания и наклонности второй, но не наоборот. Структурное насилие (неравномерное распределение ресурсов) держится на угрозе насилия при попытке перераспределения ресурсов (65). Бюрократические институты связаны с распределением ресурсов в рамках системы прав собственности, которая регулируется и гарантируется правительством через систему, покоящуюся, в конечном счете, на угрозе применения насилия (55), а значит, порождают искаженные структуры воображения и поддерживают структурное насилие. Акцент на роли воображения наиболее важен для дальнейшего исследования. Диалог и партнерские отношения невозможны без более или менее равно распределенной между партнерами работы воображения.
Вытекающая из применения указанной системы понятий исследовательская гипотеза может быть сформулирована следующим образом: государственная этнологическая экспертиза как бюрократическая процедура основана на установлении некоторых правил, исполнение которых поддерживается, в конечном итоге, угрозой применения насилия, монополией на легитимное использование которого обладает государство, - несмотря на определенные преимущества такого положения, она также характеризуется структурным насилием в отношении КМНС, т.е. способствует скорее исполнению установленных в их отношении сравнительно простых правил, нежели учету более сложных и запутанных интересов конкретных групп людей в конкретных обстоятельствах (чего можно ожидать от диалога и партнерства), что в итоге порождает искаженные структуры воображения и внимания, и, в частности, приводит к принятию управленческих решений в условиях суженного, неадекватного знания о контрагенте (в данном случае - группах КМНС), что сопровождается систематическим воспроизводством неравенства.
В данном исследовании испытание указанной гипотезы на эмпирическом материале практики проведения этнологической экспертизы в РС(Я) касается в большей степени заявленных причин (исполнение правил в ущерб учету реальных отношений, суженная перспектива на положение контрагента), нежели следствий (систематическое воспроизводство неравенства), что определяется преимущественно характером собранного полевого материала - вернее, того, что, по разным причинам, собрать не удалось.
Следует заметить, что указанную особенность неравномерного распределения внимания между добывающей компанией и аборигенными группами (в то время, как диалог, очевидно, предполагает равномерное распределение внимания между участниками) вслед за Н.И. Новиковой отмечает Е.В. Миськова: «если нефтяник попадает в перспективу охотника, то абориген в перспективе нефтяника просто отсутствует» (2016: 98). Существенное отличие, однако, заключается в том, что для обеих авторов объяснение такой неравномерности распределения внимания опирается на разницу в мировоззрении: «для мировоззрения охотника важны обратная связь с землей, восприятие ее в качестве судьбы, для нефтяника важны представления о его собственной избранности и значимости, а данная территория - инструмент» (Там же), в то время как акцент в данном исследовании будет сделан на бюрократических механизмах, задающих такие способы сторон относиться друг другу, которые подталкивают к названной неравномерности и воспроизводят её. Когда авторы пишут: «Приходится без конца констатировать, что в основе их мировоззренческий дисбаланс - не в неспособности понимать доминирующим большинством “нефтяников” позиции меньшинства “охотников”, а в отсутствии доверия и уважения к позиции “диких аборигенов, живущих на земле нашего месторождения” (Новикова 2014: 211)» (Миськова, 2016: 98), с точки зрения предложенной здесь концептуальной рамки следует продолжить: .при этом указанный дисбаланс и сама возможность того узкого самомнения, которым характеризуются «нефтяники», обеспечены тем фоном искаженных структур воображения и структурного насилия, в условиях которого происходит взаимодействие сторон, и который систематически воспроизводится в рамках бюрократических процедур. Структурное насилие создаёт условия, обратные тем, которые нужны для диалога.
Следовательно, цель данной работы можно сформулировать следующим образом: исследовать возможности и ограничения функционирующей в
настоящее время в РС(Я) процедуры ЭЭ относительно её способности быть площадкой для диалога между КМНС и другими хозяйствующими субъектами. Для достижения указанной цели следует: а) детально описать и б) проанализировать, исходя из принятой концептуальной рамки, процедуру ЭЭ. Обе задачи решаются параллельно в каждой главе относительно разных типов источников и, соответственно, разных способов описания ЭЭ. Таким образом, работа имеет следующую структуру: 1) первая глава основана на принятых нормативно-правовых актах и дает некую идеальную схему проведения ЭЭ; 2) вторая - на том, как обсуждаются характер, результаты и особенности проведения этнологической экспертизы в публичном пространстве и академической литературе; 3) третью главу я построил на собственных полевых материалах; в тексте анализируется то, как проговаривается и представляется исполнение экспертизы непосредственными участниками в концентрированном пространстве интервью и как реализуются отдельные моменты процедуры, зафиксированные методом включенного наблюдения. Итоги анализа даются в Заключении. Некоторые важные материалы вынесены в Приложение.
Достижение цели исследования предполагает детальное описание бюрократической процедуры, т.е. определенной последовательности упорядоченных действий определенного круга участников, каждый из которых связывает со своими действиями и действиями других некоторые смыслы. Исходя из этого, наиболее адекватным представляется использование этнографического метода. Однако процедура ЭЭ происходит не в «традиционном» поле, имеющем более или менее определенные границы, а в «современном», сложно организованном обществе, так что в процедуру вовлечены акторы, вступающие как в локальные взаимодействия некоторой повседневности, так и (с помощью средств связи, в т.ч. транспортных сетей) в более широкие отношения с удаленными (как пространственно, так и социально) акторами. Проследить все эти связи и их взаимное влияние друг на друга в рамках классического этнографического исследования представляется не только затруднительным, но и невозможным.
В этих условиях уместным является проведение множественного полевого исследования (multi-sited fieldwork, см. Marcus, 1995). Данный метод предполагает большую опору, помимо включенного наблюдения, на интервью и другие источники информации, а также сознательное конструирование поля, отсечение данных, не относящихся непосредственно к исследуемой проблеме (подробное обсуждение преимуществ и недостатков множественного полевого исследования см. Robben, Sluka, 2007; Falzon 2009; Coleman, Hellermann, 2011). Для данного исследования материалы собирались в г. Якутске (июнь-июль 2016 года), а также в г. Москве (сентябрь 2016 года, март 2017 года) с использованием включенного наблюдения (заседание экспертной комиссии), а также полу- структурированных и неструктурированных интервью с членами экспертной комиссии этнологической экспертизы, экспертами, исполнителями раздела проектной документации «Оценка воздействия на этнологическую среду», главой муниципального образования, главным инженером компании-заказчика экспертизы, автором закона об этнологической экспертизе (подробнее о вовлеченных в организацию ЭЭ участниках см. первую главу). Помимо диктофонных записей, расшифровок, полевого дневника в состав полевых материалов также входят любезно предоставленные собеседниками в ходе полевого исследования документы, сопровождающие процедуру этнологической экспертизы: заключение экспертной группы на материалы ОВЭС; протокол заседания экспертной комиссии; отдельные разделы готовящегося ОВЭС; открытая документация по закупке, техническое задание, коммерческое предложение, а также договор на реализацию ОВЭС.
Кроме материалов, собранных в процессе полевого исследования и упомянутой выше академической литературы, источниками для работы послужили также нормативно-правовые акты, регулирующие проведение этнологической экспертизы (законы, постановления, административные регламенты), материалы парламентских слушаний (как федеральных, так и региональных), отчеты глав муниципальных образований.
Часть положений данного исследования была представлена в рамках международного курса «Распоряжение ресурсами: глобальные теории и локальные подходы» (Resource governance between global theories and local approaches) аспирантской и магистерской программы тематической сети «Добывающие индустрии в Арктике» Университета Арктики.
Доклад, подготовленный по результатам исследования, планируется представить на XII Конгрессе антропологов и этнологов России (Ижевск, 3-6 июля 2017 г.).
Работа состоит из введения, трёх глав, заключения, списка литературы и приложения.
Этнологическая экспертиза, как она в подавляющем большинстве случае понимается в отечественной литературе, призвана регулировать потенциально конфликтные отношения между коренными малочисленными народами Севера, Сибири и Дальнего Востока (далее также — КМНС), практикующими традиционную хозяйственную деятельность, и субъектами, предполагающими осуществление нетрадиционной хозяйственной деятельности на территориях проживания КМНС. Чаще всего последними являются добывающие компании, поскольку обширные запасы ископаемых ресурсов расположены именно на землях проживания КМНС .
В Российской Федерации за КМНС закреплены особые права, поскольку предполагается, что их образ жизни прочно встроен в хрупкие северные экосистемы (Якель, 2012: 8), и поэтому особенно уязвим. Соответственно, реализация промышленных или инфраструктурных проектов в местах проживания КМНС грозит не только экологии, но и образу жизни этих народов, который сам по себе признается охраняемой государством ценностью (Конституция: ст. 72-м).
С другой стороны, реализация промышленных и инфраструктурных проектов ассоциируется с национальными интересами, экономическим ростом, и, следовательно, благоденствием большинства. Признание их неизбежности и необходимости является весьма распространенным тропом в литературе, посвященной взаимоотношениям промышленных компаний и малочисленных народов . Следовательно, вопрос не столько в том, быть или не быть промышленному освоению территорий проживания КМНС (ответ: быть), сколько в минимизации ущерба и справедливых компенсациях. Именно этот аспект призвана урегулировать процедура этнологической экспертизы.
Понятие «этнологическая экспертиза» (далее по тексту также ЭЭ) введено юридически в 1999 году (О гарантиях прав.: ст. 1), но с тех пор на федеральном уровне развития не получило. Тем не менее, поскольку отдельные субъекты Российской Федерации, в которых сосредоточены как ископаемые ресурсы, так и группы КМНС, испытывают потребность в регулировании возникающих конфликтных ситуаций, а также в силу того, что защита исконной среды обитания и образа жизни коренных малочисленных народов находится в совместном ведении Федерации и субъектов федерации - появились различные варианты проведения этнологической экспертизы (ср. Богоявленский и др., 2002; Садовой и др., 2005; Звиденная, Новикова, 2010; Мартынова, Новикова, 2012; Головнёв и др., 2014), в том числе в РС(Я) был принят соответствующий закон в 2010 году (Закон Республики Саха (Якутия) от 14.04.2010 820-З N 537-IV). Некоторые исследователи выделяют три варианта проведения этнологических экспертиз: в качестве самостоятельного исследования; совместно с
экологической экспертизой; совместно с историко-культурной экспертизой (Адаев, 2009). При этом совмещенные варианты проведения ЭЭ, как полагает А.Н. Слепцов (2015), имеют недостаток необходимости адаптации полученных результатов для отчета по другой теме, и по этой причине утрачивают существенную часть содержания. Следовательно, более предпочтительным является проведение экспертизы в качестве самостоятельного исследования. Экспертиза как самостоятельное исследование может существовать либо как общественная экспертиза, либо как государственная. При этом, недостаток общественной экспертизы состоит в том, что следование её рекомендациям не является обязательным для компании и часто не выполняется. Следовательно, более предпочтительной является государственная экспертиза (Слепцов, 2015). Таким образом, государственная этнологическая экспертиза в РС(Я) - наиболее действенный вариант осуществления ЭЭ из имеющихся на данный момент, поскольку её особенностью является обязательность проведения и принудительная сила принятого по её результатам решения.
Актуальность исследования ЭЭ вообще, и ЭЭ в РС(Я) в частности, определяется предполагаемой эффективностью данного инструмента в регулировании отношений между промышленными компаниями и группами малочисленных народов. Также с точки зрения актуальности данного исследования важным является то обстоятельство, что в настоящее время разрабатывается ФЗ об этнологической экспертизе , который, как известно из публикаций в СМИ, будет в значительной мере опираться на опыт РС(Я) .
При этом ЭЭ существует в более широком контексте борьбы коренных народов за свои права и движения от объектов политики к тому, чтобы быть субъектами, к со-управлению (ср. Шадрин, 2015). Соответственно, и от этнологической экспертизы ожидается содействие указанному движению к установлению диалога, ЭЭ воспринимается как площадка, на которой КМНС могут выразить свое мнение:
«Закон об этнологической экспертизе будет способствовать ... возможности выразить собственное видение на приемлемость осуществления такой деятельности; позволит им стать полноценными участниками в процессе принятия решений, касающихся их исконной среды обитания и относящихся к ней природных ресурсов» (Доклад РФ, 2016: 106-107).
В данном исследовании меня интересует именно данный аспект ЭЭ - ее предполагаемая возможность представлять интересы КМНС. Соответственно, объектом исследования является процедура государственной этнологической экспертизы в РС(Я) как таковая; предмет исследования - специфические характеристики организации этой процедуры, которые позволяют ей или ограничивают её в том, чтобы быть площадкой для диалога между КМНС и другими хозяйствующими субъектами.
Насколько мне известно, именно в таком развороте тема отношений КМНС и хозяйствующих субъектов в рамках специфической организации процедуры ЭЭ не поднималась, что определяет научную новизну данной работы. Однако есть два блока исследовательской литературы, на которые я опираюсь.
Первый блок охватывает литературу, посвященную тем или иным аспектам проведения ЭЭ в РС(Я) и в итоге сливается с другими источниками исследования, поскольку авторы интересующих меня академических статей зачастую являются также акторами, участвующими с той или иной стороны в проведении экспертизы. Так, ряд статей написан либо экспертами этнологической экспертизы (Слепцов, 2011, 2013, 2015; Слепцов, Гоголев, 2016; Величенко, 2016; Пахомов, Мостахова, 2016; Пахомов, Чомчоев, 2017), либо исполнителями необходимого для экспертизы раздела проектной документации «Оценки воздействия на этнологическую среду», ОВЭС (Баишева, 2014, 2016; Сосин, 2015; Романова, Алексеева, 2015-б; Потравный, Баглаева, 2015; Потравный и др. 2016; Гассий и др. 2016). Также часть статей написана экспертами, которые иногда выступают в качестве исполнителей ОВЭС (Бурцева и др., 2012; Бурцева, 2015; Шадрин, 2013, 2014, 2015). Подробнее специфика репрезентации и обсуждения ЭЭ в РС(Я) будет обсуждаться во второй главе.
Поскольку государственная процедура этнологической экспертизы является по существу бюрократической процедурой, второй блок охватывает литературу, анализирующую возможности и ограничения бюрократических процедур и формирует так называемую концептуальную рамку исследования, т.е. систему понятий, которая должна позволить увидеть в объекте существенные для
исследования характеристики предмета. Концептуальная рамка задана преимущественно такими авторами как Ахил Гупта (у бюрократических процедур существуют недостатки, в том числе, они систематически производят структурное насилие), Йохан Галтунг (что такое структурное насилие), Дэвид Гребер (как именно структурное насилие производится бюрократическими процедурами и как последние структурно ограничивают возможности установления диалога). Далее я кратко опишу идеи каждого из названных авторов.
Йохан Галтунг предлагает расширенную трактовку насилия: насилием называется такое влияние на человеческие существа, когда действительная реализация их телесных и ментальных способностей ниже чем возможная при наличном уровне знаний и ресурсов (Galtung, 1969: 168-169).
Структурным называется насилие в отсутствие причиняющего актора (170). Другими словами, разница между потенциальным и актуальным уровнями реализации способностей есть, но нет лица или лиц, которым можно было бы вменить ответственность. Структурное насилие означает то же самое, что и социальная несправедливость и выражается в неравных жизненных возможностях, которые, в свою очередь, связаны с неравным распределением ресурсов. Примеры неравного распределения ресурсов: разность в доходах различных групп населения; распространение грамотности/образования; доступность медицинского обслуживания; но в первую очередь - возможность принимать решения о распределении ресурсов. Наилучшими показателями наличия структурного насилия являются повышенные уровни заболеваемости и смертности (177).
Задача А. Гупты - на материале этнографии реализации индийских государственных программ по борьбе с бедностью проследить условия возможности следующего парадокса: забота о населении всерьез
воспринимается государством, но при этом гибель миллионов бедных (особенно
женщин, детей, представителей нижних каст и коренных народов) не является скандалом (Gupta , 2012: 23).
Другими словами, с точки зрения Гупты, продолжающаяся гибель бедных - следствие структурного насилия (неравного распределения ресурсов), которое производится, в том числе, в процессе развертывания бюрократических процедур по оказанию помощи бедным. При этом не важно, насколько искренни и старательны чиновники в желании помочь - сами бюрократические процедуры производят насилие, оборачивающееся смертью бедных. Соответственно, дело не в том, чтобы улучшить эффективность реализации программ, проблема в способе реализации. Гупта стремится обосновать следующий тезис: бюрократические действия систематически воспроизводят произвольные (случайные, arbitrary) последствия в ходе обеспечения заботы (6), что составляет специфическую модальность не-заботы, беззаботности относительно последствий (23). Произвольность заключается в том, что одни нуждающиеся получают помощь, а другие - нет, и выбор происходит неконтролируемо, случайно (24). Соответственно, вопрос, который кажется важным задать Гупте - каким образом современное бюрократическое государство, отличительной особенностью которого является рациональность принимаемых решений, систематически производит такого рода случайность. Притом к указанной произвольности приводит именно следование правилам. При этом производимая случайность не имеет негативного влияния на самих чиновников, которые могут быть довольны тем, что выполнили работу настолько, насколько это было возможно. Однако для их контрагентов разница может означать разницу между жизнью и смертью (14).
Итак, согласно А. Гупте, бюрократия производит структурное насилие. Притом дело в самих процедурах, а не в злокозненных чиновниках. Структурное насилие выражается в случайности последствий для контрагентов и связано со следованием правилам.
Дэвид Гребер делает следующий шаг и предлагает некоторый принцип, согласно которому бюрократические процедуры неизбежно ведут к неравному распределению ресурсов. Для этого он предлагает следующее простое понимание особенностей повседневного общения с другими людьми: поддержание социальных связей требует работы воображения или «интерпретативной работы» - приложения усилий по расшифровке мыслей и мотивов других людей (Гребер, 2016: 63). В обычных условиях, чтобы добиться чего-то от другого, надо хотя бы немного представлять себе его взгляды и интересы (чтобы, например, увлечь его желаемым действием). Насилие меняет обычные условия. Угроза применения насилия является своеобразной альтернативой работе воображения, поскольку позволяет добиться от другого требуемого результата без дополнительных затрат на воображение (63). Это означает, что применяющий насилие может обойтись очень упрощенным представлением о контрагенте. Угроза применения насилия, таким образом, создает искаженные структуры воображения, когда одна сторона вынуждена воображать желания и наклонности второй, но не наоборот. Структурное насилие (неравномерное распределение ресурсов) держится на угрозе насилия при попытке перераспределения ресурсов (65). Бюрократические институты связаны с распределением ресурсов в рамках системы прав собственности, которая регулируется и гарантируется правительством через систему, покоящуюся, в конечном счете, на угрозе применения насилия (55), а значит, порождают искаженные структуры воображения и поддерживают структурное насилие. Акцент на роли воображения наиболее важен для дальнейшего исследования. Диалог и партнерские отношения невозможны без более или менее равно распределенной между партнерами работы воображения.
Вытекающая из применения указанной системы понятий исследовательская гипотеза может быть сформулирована следующим образом: государственная этнологическая экспертиза как бюрократическая процедура основана на установлении некоторых правил, исполнение которых поддерживается, в конечном итоге, угрозой применения насилия, монополией на легитимное использование которого обладает государство, - несмотря на определенные преимущества такого положения, она также характеризуется структурным насилием в отношении КМНС, т.е. способствует скорее исполнению установленных в их отношении сравнительно простых правил, нежели учету более сложных и запутанных интересов конкретных групп людей в конкретных обстоятельствах (чего можно ожидать от диалога и партнерства), что в итоге порождает искаженные структуры воображения и внимания, и, в частности, приводит к принятию управленческих решений в условиях суженного, неадекватного знания о контрагенте (в данном случае - группах КМНС), что сопровождается систематическим воспроизводством неравенства.
В данном исследовании испытание указанной гипотезы на эмпирическом материале практики проведения этнологической экспертизы в РС(Я) касается в большей степени заявленных причин (исполнение правил в ущерб учету реальных отношений, суженная перспектива на положение контрагента), нежели следствий (систематическое воспроизводство неравенства), что определяется преимущественно характером собранного полевого материала - вернее, того, что, по разным причинам, собрать не удалось.
Следует заметить, что указанную особенность неравномерного распределения внимания между добывающей компанией и аборигенными группами (в то время, как диалог, очевидно, предполагает равномерное распределение внимания между участниками) вслед за Н.И. Новиковой отмечает Е.В. Миськова: «если нефтяник попадает в перспективу охотника, то абориген в перспективе нефтяника просто отсутствует» (2016: 98). Существенное отличие, однако, заключается в том, что для обеих авторов объяснение такой неравномерности распределения внимания опирается на разницу в мировоззрении: «для мировоззрения охотника важны обратная связь с землей, восприятие ее в качестве судьбы, для нефтяника важны представления о его собственной избранности и значимости, а данная территория - инструмент» (Там же), в то время как акцент в данном исследовании будет сделан на бюрократических механизмах, задающих такие способы сторон относиться друг другу, которые подталкивают к названной неравномерности и воспроизводят её. Когда авторы пишут: «Приходится без конца констатировать, что в основе их мировоззренческий дисбаланс - не в неспособности понимать доминирующим большинством “нефтяников” позиции меньшинства “охотников”, а в отсутствии доверия и уважения к позиции “диких аборигенов, живущих на земле нашего месторождения” (Новикова 2014: 211)» (Миськова, 2016: 98), с точки зрения предложенной здесь концептуальной рамки следует продолжить: .при этом указанный дисбаланс и сама возможность того узкого самомнения, которым характеризуются «нефтяники», обеспечены тем фоном искаженных структур воображения и структурного насилия, в условиях которого происходит взаимодействие сторон, и который систематически воспроизводится в рамках бюрократических процедур. Структурное насилие создаёт условия, обратные тем, которые нужны для диалога.
Следовательно, цель данной работы можно сформулировать следующим образом: исследовать возможности и ограничения функционирующей в
настоящее время в РС(Я) процедуры ЭЭ относительно её способности быть площадкой для диалога между КМНС и другими хозяйствующими субъектами. Для достижения указанной цели следует: а) детально описать и б) проанализировать, исходя из принятой концептуальной рамки, процедуру ЭЭ. Обе задачи решаются параллельно в каждой главе относительно разных типов источников и, соответственно, разных способов описания ЭЭ. Таким образом, работа имеет следующую структуру: 1) первая глава основана на принятых нормативно-правовых актах и дает некую идеальную схему проведения ЭЭ; 2) вторая - на том, как обсуждаются характер, результаты и особенности проведения этнологической экспертизы в публичном пространстве и академической литературе; 3) третью главу я построил на собственных полевых материалах; в тексте анализируется то, как проговаривается и представляется исполнение экспертизы непосредственными участниками в концентрированном пространстве интервью и как реализуются отдельные моменты процедуры, зафиксированные методом включенного наблюдения. Итоги анализа даются в Заключении. Некоторые важные материалы вынесены в Приложение.
Достижение цели исследования предполагает детальное описание бюрократической процедуры, т.е. определенной последовательности упорядоченных действий определенного круга участников, каждый из которых связывает со своими действиями и действиями других некоторые смыслы. Исходя из этого, наиболее адекватным представляется использование этнографического метода. Однако процедура ЭЭ происходит не в «традиционном» поле, имеющем более или менее определенные границы, а в «современном», сложно организованном обществе, так что в процедуру вовлечены акторы, вступающие как в локальные взаимодействия некоторой повседневности, так и (с помощью средств связи, в т.ч. транспортных сетей) в более широкие отношения с удаленными (как пространственно, так и социально) акторами. Проследить все эти связи и их взаимное влияние друг на друга в рамках классического этнографического исследования представляется не только затруднительным, но и невозможным.
В этих условиях уместным является проведение множественного полевого исследования (multi-sited fieldwork, см. Marcus, 1995). Данный метод предполагает большую опору, помимо включенного наблюдения, на интервью и другие источники информации, а также сознательное конструирование поля, отсечение данных, не относящихся непосредственно к исследуемой проблеме (подробное обсуждение преимуществ и недостатков множественного полевого исследования см. Robben, Sluka, 2007; Falzon 2009; Coleman, Hellermann, 2011). Для данного исследования материалы собирались в г. Якутске (июнь-июль 2016 года), а также в г. Москве (сентябрь 2016 года, март 2017 года) с использованием включенного наблюдения (заседание экспертной комиссии), а также полу- структурированных и неструктурированных интервью с членами экспертной комиссии этнологической экспертизы, экспертами, исполнителями раздела проектной документации «Оценка воздействия на этнологическую среду», главой муниципального образования, главным инженером компании-заказчика экспертизы, автором закона об этнологической экспертизе (подробнее о вовлеченных в организацию ЭЭ участниках см. первую главу). Помимо диктофонных записей, расшифровок, полевого дневника в состав полевых материалов также входят любезно предоставленные собеседниками в ходе полевого исследования документы, сопровождающие процедуру этнологической экспертизы: заключение экспертной группы на материалы ОВЭС; протокол заседания экспертной комиссии; отдельные разделы готовящегося ОВЭС; открытая документация по закупке, техническое задание, коммерческое предложение, а также договор на реализацию ОВЭС.
Кроме материалов, собранных в процессе полевого исследования и упомянутой выше академической литературы, источниками для работы послужили также нормативно-правовые акты, регулирующие проведение этнологической экспертизы (законы, постановления, административные регламенты), материалы парламентских слушаний (как федеральных, так и региональных), отчеты глав муниципальных образований.
Часть положений данного исследования была представлена в рамках международного курса «Распоряжение ресурсами: глобальные теории и локальные подходы» (Resource governance between global theories and local approaches) аспирантской и магистерской программы тематической сети «Добывающие индустрии в Арктике» Университета Арктики.
Доклад, подготовленный по результатам исследования, планируется представить на XII Конгрессе антропологов и этнологов России (Ижевск, 3-6 июля 2017 г.).
Работа состоит из введения, трёх глав, заключения, списка литературы и приложения.
✅ Заключение
Данное исследование было направлено на выявление специфических характеристик организации процедуры государственной этнологической экспертизы в Республике Саха (Якутия), которые могли бы способствовать или препятствовать ей в том, чтобы быть площадкой для диалога между КМНС и другими хозяйствующими субъектами.
Исследование опиралось на концептуальную рамку, связывающую понятия структурного насилия, работы воображения и бюрократической процедуры, причем предполагалось, что государственная этнологическая экспертиза как бюрократическая процедура будет способствовать скорее исполнению установленных в отношении КМНС сравнительно простых правил, нежели учету более сложных и запутанных интересов конкретных групп людей в конкретных обстоятельствах, т.е. диалогу.
Для исследования использовались источники трёх типов: 1) нормативно- правовые акты и официальные документы; 2) академическая литература, описывающая процедуру ЭЭ в РС(Я); 3) полевые материалы автора.
Суммируя результаты исследования можно утверждать, что государственная этнологическая экспертиза в РС(Я) ни на одном из этапов своего осуществления не создаёт, или создаёт лишь кажущиеся возможности для полноценного диалога между сообществами КМНС и промышленными компаниями. На стадиях составления технического задания на проведение исследований для подготовки отчета об оценке воздействия на этнологическую среду, проведения полевых исследований и написания ОВЭС, представления ОВЭС на общественном собрании, оценки ОВЭС экспертной группой и написания заключения экспертной группы, рассмотрения заключения экспертной группы на заседании экспертной комиссии по этнологической экспертизе, написания заключения этнологической экспертизы формальное следование правилам, внимание к официальным документам, предпочтение количественным показателям и
расчету блокирует возможности для работы воображения, чем способствует производству структурного насилия.
Однако следует учитывать недостаточность проведенных полевых исследований для всесторонней разработки заявленной темы. Так, следует гораздо внимательнее отнестись как к исследованию позиций и действий, занимаемых и предпринимаемых сотрудниками промышленных компаний в рамках проведения этнологической экспертизы, так и, с другой стороны, к непосредственным обстоятельствам повседневных действий сообществ КМНС, проживающих на территориях интенсивного промышленного освоения.
Таким образом, необходимо проведение дальнейших исследований. При этом фокусом таких исследований могли бы стать те пространства и области повседневных взаимодействий сторон (промышленные компании, КМНС, исследователи, государственные служащие), которые допускают более равномерное распределение работы воображения и возможность диалога.
Исследование опиралось на концептуальную рамку, связывающую понятия структурного насилия, работы воображения и бюрократической процедуры, причем предполагалось, что государственная этнологическая экспертиза как бюрократическая процедура будет способствовать скорее исполнению установленных в отношении КМНС сравнительно простых правил, нежели учету более сложных и запутанных интересов конкретных групп людей в конкретных обстоятельствах, т.е. диалогу.
Для исследования использовались источники трёх типов: 1) нормативно- правовые акты и официальные документы; 2) академическая литература, описывающая процедуру ЭЭ в РС(Я); 3) полевые материалы автора.
Суммируя результаты исследования можно утверждать, что государственная этнологическая экспертиза в РС(Я) ни на одном из этапов своего осуществления не создаёт, или создаёт лишь кажущиеся возможности для полноценного диалога между сообществами КМНС и промышленными компаниями. На стадиях составления технического задания на проведение исследований для подготовки отчета об оценке воздействия на этнологическую среду, проведения полевых исследований и написания ОВЭС, представления ОВЭС на общественном собрании, оценки ОВЭС экспертной группой и написания заключения экспертной группы, рассмотрения заключения экспертной группы на заседании экспертной комиссии по этнологической экспертизе, написания заключения этнологической экспертизы формальное следование правилам, внимание к официальным документам, предпочтение количественным показателям и
расчету блокирует возможности для работы воображения, чем способствует производству структурного насилия.
Однако следует учитывать недостаточность проведенных полевых исследований для всесторонней разработки заявленной темы. Так, следует гораздо внимательнее отнестись как к исследованию позиций и действий, занимаемых и предпринимаемых сотрудниками промышленных компаний в рамках проведения этнологической экспертизы, так и, с другой стороны, к непосредственным обстоятельствам повседневных действий сообществ КМНС, проживающих на территориях интенсивного промышленного освоения.
Таким образом, необходимо проведение дальнейших исследований. При этом фокусом таких исследований могли бы стать те пространства и области повседневных взаимодействий сторон (промышленные компании, КМНС, исследователи, государственные служащие), которые допускают более равномерное распределение работы воображения и возможность диалога.
ИЛИ
Поиск аналога
📕 Список литературы
🖼 Скриншоты
🛒 Оформить заказ
⚡ Работу высылаем в течении 5 минут после оплаты.