Тема: Образы Русско-японской войны в восприятии верхних и нижних чинов отечественной армии и флота

Актуальный интерес к истории Русско-японской войны 1904–1905 годов во многом обусловлен спецификой русско-японских отношений, включающими, в том числе, исторические аспекты распределения сфер влияния на Дальнем Востоке и противоречия между двумя странами по вопросу принадлежности Курильских островов, которые Россия унаследовала от СССР.
Этот военный конфликт начала ХХ века, помимо прочего, продолжает оставаться в фокусе внимания профессиональных историков, что объясняется несколькими факторами. Во-первых, эта война признается многими исследователями катализатором Первой русской революции 1905– 1907 годов. Во-вторых, военные поражения России во все времена, безусловно, привлекали повышенный интерес, как в научной среде, так и среди обычных граждан. В-третьих, противоборство со страной, о которой было известно очень мало в Российской империи, неизбежно способствовало мифологизации образов самой войны и японцев в российском социуме.
Реконструкция «образа врага» и восприятия отечественной армией разных аспектов этой войны последние десятилетия занимает значимое место в списке проблемных полей изучения Русско-японской войны. Исследование этой тематики позволяет оценить состояние русской армии, проследить особенности коммуникации нашей страны с новым в ее истории врагом, а также увидеть связь между Русско-японской войной и началом революционных движений уже на своей территории.
Кроме того, Взгляд на Русско-японскую войну с позиции изучения истории не только в тылу, но и в повседневности позволяет подойти к вопросам, которые лежат в сфере самосознания и исторической психологии.
Объектом исследования является Русско-японская война 1904–1905
годов.
Предметом исследования являются образы Русско-японской войны в восприятии верхних и нижних чинов отечественной армии и флота.
Цель исследования – реконструировать образы Русско-японской войны, сохранившиеся в памяти участников боевых действий, как среди высшего командования, так и рядовых, а также сравнить общее и различное между ними.
Задачи исследования:
1. Определить отношение российского общества к
дальневосточному конфликту;
2. Реконструировать «образ врага» в русском общественном
сознании;
3. Раскрыть образы войны в памяти российского офицерства и
низших чинов армии и флота.
4. Сравнить восприятие войны, сложившееся в разных социальных группах военнослужащих.
Хронологические рамки работы охватывают период от Русско- японской войны до конца первого десятилетия XX века. Хронологические рамки обусловлены спецификой источниковой базы, в частности, мемуаров, как правило, созданных по следам описываемых событий.
Территориальные рамки исследования ограничиваются театром военных действий и пространством Российской империи.
Основу источниковой базы составляют, прежде всего, источники личного происхождения, созданные очевидцами событий, как среди командования, так и среди рядовых участников боевых действий. Документы представлены, в первую очередь, мемуарами, дневниками и письмами.
Мемуары, дневники, письма воплощают разные виды исторических источников, но близкие между собой по происхождению, характеру и значению.
Мемуары (от лат. memoria – «память») есть письменный исторический источник, включающий воспоминания от первого лица о минувших событиях, участником или очевидцем которых оказался автор . Дневники – исторический источник личного происхождения, представляющий собой повседневные записи мыслей и наблюдений автора о том, что он видел и пережил. Дневники служат разным целям: они могут быть закреплением фактов текущей действительности для себя и близких или для практических, справочных нужд.
В отличие от мемуаров дневники, как правило, имеют точные даты, указывающие на время ведения записи. Датирование превращает дневник, который не просто фиксирует мысли, но и отражает взаимосвязь реальных событий во времени, в свидетельство окружающей реальности. Сохранение памяти в дневниках отличается тем, что они являют собой сиюминутные заметки, повествующие о происходящем в тот самый момент без искажения воспоминаний с течением времени, особенно в ситуации, когда речь идет о ярко окрашенных эмоциями событиях, как, например, война.
Письма – уникальный вид исторического источника, представляющий большую ценность для научного исследования. Во многом по причине того, что цель писем – поделиться «мгновением», прокомментировав о факте или явлении через призму личной оценки. Особенно это свойственно посланиям, адресатом которых является близкий круг родственников или друзей. В этом смысле письма как исторический источник ближе к дневникам, нежели мемуарам. Правда, в отличие от других групп источников личного происхождения, частная переписка преимущественно остается вне сферы
публичности и хранится в личных архивах, редко попадая на хранение в госучреждения .
При выборе источников личного происхождения для реализации задуманных в данном исследовании целей основополагающим оказался статус автора и время создания им сочинения.
Первую группу источников составляют труды офицеров и генералов, писавших свои мемуары во время войны либо сразу после ее завершения. Несмотря на то, что мемуарная литература претендует на историческую правду и фактографическую точность, а также попытки беспристрастно рассказать о том или ином событии, не стоит забывать о наличии личных впечатлений и оценочных суждений, да и о таких свойствах памяти, как неточность воспроизведения, длительность хранения, объем и помехоустойчивость, а главное – идеализация прошлого по мере удаления от событий. Вопреки этому ценность мемуарной литературы очевидна благодаря возможности представить изучаемое время через отдельные человеческие судьбы, понять мироощущение эпохи, ее атмосферу.
Данная группа источников дает понимание того, как формировались и изменялись взгляды руководства армии и флота в течение войны, а также отношение властных структур, что позволяют нам отследить этот процесс и формирование образа войны. В частности, это дневник Ф.И. Шикуца , начавшего войну в унтер-офицерской должности старшего ординарца и закончившего компанию в звании зауряд-прапорщика, воспоминания полевого врача В.В Вересаева , ставшего позднее писателем, дневник лейтенанта А.П. Штера , полковника К.И. Дружинина , полковника и
дивизионного врача В.П. Кравкова , капитана второго ранга крейсера «Диана», генерала-адъютанта А.Н. Куропаткина .
Благодаря изучению данного корпуса источников можно отметить, что воспоминания о событиях рядовых участников боевых действий сохранилась благодаря бытовым письмам родным и близким с фронта, тогда как память о войне со стороны офицерства транслировалась преимущественно в виде мемуаров и дневников, зачастую опубликованным в дореволюционный период. Очевидно, что личные письма в большинстве были лишены публичности и политической ангажированности, что, помимо прочего, связано с более низким уровнем образования и грамотности, а также отсутствием навыка ведения дневников и времени на осмысление событий.
Третью группу источников личного происхождения составляют письма. Они позволяют взглянуть не только на быт участников войны, но и понять отношение высших чинов к нижним, а также отследить ход событий.
В исследовании используются письма офицеров: флаг-офицера штаба командующего 1-й эскадрой флота Тихого океана, служившего на крейсере «Россия» В.Е. Егорова , командующего Второй Тихоокеанской эскадрой З.П. Рожественского . Также письма епископа Николая Японского (в миру – Иван Дмитриевич Касаткин), пастыря лагеря русских военнопленных .
Эпистолярное наследие русских солдат и матросов представлено следующими документами. Это семнадцать писем казака Уйской станицы Оренбургского казачьего войска Матвея Лаптева жене и матери . К сожалению, сохранились только письма одной стороны, но они позволяют понять, как чувствовал себя солдат вдали от семьи и проследить, как им переживались события войны.
В Государственном архиве Кировской области сохранились письма представителей низших чинов. В частности, десять писем: письмо ефрейтора 17-го армейского корпуса 51-го драгунского Черниговского полка 4-го эскадрона 4-го взвода К.Н. Семилетова, письмо канонира 16-го армейского корпуса 25-й артиллерийской бригады 8-й батареи Ф. Ганичева, письмо солдат 2-го обозного батальона 12-го арбяного транспорта 3-ей Маньчжурской действующей армии И. Комогорова и В. Углина, письмо бомбардира 4-й батареи 9-й артиллерийской бригады Н. Шарфмана, письмо солдата 8-го участка 5-го продовольственного магазина обозной команды А.В. Родионова, письмо младшего фейерверкера 17-го армейского корпуса 3¬й артиллерийской бригады 4-й батареи Ф.С. Балукова, письмо солдата 17-го армейского корпуса 138-го пехотного Болховского полка 9-й роты П.В. Пищаленко, письмо солдата 2-й Армии 10-го корпуса 9-й артиллерийской бригады 4-й батареи Ф.П. Цыберга, письмо солдат Харбинской слабосильной команды № 5, письмо младшего фейерверкера 17-го корпуса 3-й артиллерийской бригады 4-й батареи Ф.М. Красовского .
Письма, сохранившиеся в Государственном архиве Кировской области, имеют много общего, а именно: у них один адресат - Дамский кружок г. Вятка. Поэтому большинство их них имеют схожую структуру: они отвечают
на вопросы о том, когда и кем получена посылка, в чем нуждается солдат, а также рассказывают о своем восприятии войны и происходящем вокруг.
Также можно выделить письма оренбургского казака А. Маслова , призванного на службу в 10-й оренбургский казачий полк, который формировался из казаков Верхнеуральской, Уйской и других станиц, родным с Русско-японской войны, которые хранятся в Государственном Архиве Челябинской Области. В них рассказывается о войне с места событий.Стоит подчеркнуть, что тема Русско-японской войны является довольно хорошо изученной. До настоящего времени продолжают публиковаться различные монографии и статьи по этой теме. Их условно можно разделить на два блока: один посвящен боевым действиям и их историческому контексту, а другой - образам Русско-японской войны. В отечественной историографии Русско-японской войны выделяется три периода: дореволюционный, советский и постсоветский. До 1917 года количество работ является минимальным из-за отсутствия пристального внимания исследователей, что во многом связано с близостью событий совсем недавнего прошлого. Поэтому данный корпус литературы больше представлен публицистикой, в которой в меньшей степени присутствует научная рефлексия . Лейтмотивом большинства сочинений отечественных публицистов и
проправительственных авторов была идея о коварстве врага, «предательски» напавшего на порт-артурскую эскадру, о жестокости и мстительности японских солдат и офицеров. В числе причин поражения России называется отдаленность театра войны от центральной части, превосходство
вооруженных сил Японии, помощь её союзников – Англии и США. Особо подчеркивается, что на состоянии маньчжурской армии пагубно отразились волнения, охватившие Россию . В целом, дореволюционные исследователи не ставят целью показать причинно-следственные связи и объективно разобраться в произошедшим на Дальнем Востоке.
В отечественной историографии советского периода тема Русско- японской войны, напротив, становится очень востребованной, как повод для критики монархии. Первые профессиональные труды по этой теме возникли именно в это время. На протяжении существования СССР отношение к Русско-японской войне менялось в зависимости от политических задач текущего момента. После 1917 года характерным становится изучение общественного сознания и сведение проблемы к деятельности большевистской партии без какой-либо альтернативы. На эту тему был написан труд известным партийным публицистом Е.М. Ярославским . Он подчеркивал, что партия стремилась к распространению в стране недовольства войной и к перерастанию войны в революцию. Автор считал, что взгляды В.И. Ленина и РСДРП(б) были единственно правильными. В своем труде он объяснял позицию партии, которая негативно относилась к войне и к политике самодержавия. В целом, советская историография раннего периода характеризуется дублированием выводов из публицистических статей В.И. Ленина .
Одним из первых авторов историографического труда стал А.И. Сорокин . Он уделяет внимание работам, большая часть которых появилась в свет до Октябрьской революции и создавалась «буржуазными» историками, а также участниками войны – офицерами и царскими чиновниками. Историк
пришел к выводу, что многие из них не смогли полноценно оценить причины неудач русской армии, связав их с предпосылками поражения царизма. А.И. Сорокин оценивал войну с классово-пролетарских позиций, считая, что вся «дооктябрьская русская литература оправдывает авантюры царизма всевозможными субъективными, случайными и привходящими причинами». Он обращался к трудам В.И. Ленина , И.В. Сталина , М.В. Фрунзе , к официальной японской литературе, к дневникам и воспоминаниям очевидцев событий, авторам трудов: «Оборона Порт-Артура» Ю.Д. Романовскому и А.В. Шварцу , «Страдные дни Порт-Артура» П.Н. Ларенко , «Правда о Порт-Артуре» Е.К. Ножина , «Русско-японская война 1904–1905 гг.» В.А. Апушкина и мемуарам «Осада и сдача крепости Порт-Артура» М.И. Костенко и многим другим.
Б.А. Романов в исследовании затрагивает новый аспект взаимоотношений на рубеже XIX–XX столетий между Россией и Японией на рубеже – дипломатический . Он изучает связь Японии с Европой – тему, ранее не поднимавшуюся исследователями, пишет о экономической слабости Российской империи, анализирует влияние войны на дальнейшее развитие международных отношений как на Дальнем Востоке, так и в мире. Он видит сущность Русско-японской войны как империалистической и, основываясь на положениях В.И. Ленина и И.В. Сталина, доказывает это. Большая часть книги посвящена не столько войне, сколько подготовке к ней. Автор
использовал материалы из архивов царского правительства, английские, французские, немецкие и американские публикации дипломатических документов, различные неофициальные собрания документов, обширную мемуарную литературу и т.п., что позволило получить уникальный труд о дипломатической части истории этого военного конфликта начала ХХ века.
Подобная интерпретация Русско-японской войне сохраняла свои лидирующие позиции вплоть до 1960-х годов. Прежде всего, это определялось политическими событиями и, в первую очередь, репрессиями внутри Советского Союза, когда многие из преследуемых советских государственных, политических и военных деятелей обвинялись в связях с японской разведкой. Подобная направленность работ носила больше агитационный и пропагандистский характер, нежели исследовательский.
1960–1980-е годы явились временем смены парадигмы восприятия Русско-японской войны в советском социуме. Политическим трендом стало улучшение отношений СССР с мировыми державами, в том числе с Японией, прежде воспринимаемыми в качестве врагов из-за «холодной войны». Этот поворот отразился и в историографии проблемы. В работах этого времени присутствует признание национальных интересов нашей страны на мировой арене. Например, работа И.И. Ростунова , в которой он рассматривает проблемы, связанные с происхождением войны, а также анализирует связь уровня развития вооруженных сил с политикой и стратегии. Издание богато справочным материалом, состоящем из прежде неопубликованных архивных документов. В этот же период появляются работы по восприятию Русско- японской войны разными группами и слоями населения. Одной из известных стала работа К.Ф. Шацилло , который писал об оценке этой войне со стороны альтернативных социалистам политических партий.
В постсоветское время меняется отношение к войне, значительно расширяется проблемное поле исследования. В 1990–2000-е годы происходит смещение фокуса с изучения боевых действий и политической истории к исследованию проблемы человека на войне, его психологии и повседневности. Появление новой методологии, свободной от марксистко¬ленинской идеологии, а также рассекречивание архивов, которые были недоступны ранее, позволило иначе подойти к истории Русско-японской войны. Значительным вкладом в историографию, выпущенным к столетию со дня начала войны, является труд В.К Шацилло и Л.А. Шацилло , основанный на введенных в оборот впервые архивных документах. Обобщающее исследование о Русско-японской войне помогает взглянуть на нее в контексте мировой истории. Авторы рассматривают вопросы, связанные с международной ситуацией на Дальнем Востоке накануне войны, делают анализ состояния российской и японской империй на рубеже XIX– XX веков, исследуют ход военных действий и Портсмутский мир, которым завершилась война. Исследование отличает широкая источниковая база, что дает возможность взглянуть на события столетней давности, как с политической, так и с экономической и социальной точек зрения.
Ю.А. Шушкевич рассматривает Русско-японскую войну как результат устремления России расширить свою экспансию вплоть до Дальнего Востока. Также он анализирует ход военных действий, стремясь преодолеть распространенные стереотипы о «неготовности» и «бездарности» русской армии и флота. В качестве основной причины поражения автор указывает психологическую неготовность ведущих общественных сил России переключиться с экспансии на обустройство своей гигантской империи.
Вопрос о личных взаимоотношениях между участниками войны рассмотрел А.В. Гущин . В частности, он объясняет мизерность исследовательских работ о конфликтах в армии тем, что большинство дореволюционных историков были преподавателями военных учебных заведений, поэтому «обращение к конфликтам среди высшего командного состава для них, прежде всего по этическим причинам, было запретным полем» .
В отношении социально-психологического фактора интерес представляет монография В.В. Серебрянникова «Социология войны» . Автор поднимает вопрос влияния войн на общество, а также уделяет внимание психологическому и общественному аспектам войны. Он приходит к выводу, что борьба – это всего лишь один из вариантов войны в наше время, и что происхождение войны как социального явления зависит от деятельности человека.
Проблему места войны в обществе и восприятие её образа российским обществом в культурной памяти изучает Е.С. Сенявская . Её принято считать основоположником такого направления в исторической науке как военная антропология. Именно она разработала концепцию «образа войны», применив её на примере конфликта между Россией и Японией. В работе Е.С. Сенявской «Психология войны в XX веке. Исторический опыт России» один из разделов посвящен именно этому событию («Япония как противник России в XX веке») . Из названия монографии следует, сквозь какую призму проводится реконструкция прошлого. И, в первую очередь, автор
акцентируется на анализе факторов, способствовавших формированию образа врага в России накануне Русско-японской войны и его эволюции в ходе войны. Этот научный труд, главной темой которого является человек в экстремальных условиях боевых действий, основан на архивных документах, письмах, дневниках, воспоминаниях участников войн и материалах «устной истории».
Полезным оказались современные диссертационные исследования по Русско-японской войне. Заслуживает внимания работа Н.А. Антипина , который изучает процессы возникновения и трансформации образов войны, используя самый широкий круг источников, включая произведения художественной литературы, а также коммеморативные практики в советском социуме. Автор отмечает, что современники видели взаимосвязь между положением внутри страны и внешнеполитическим конфликтом. Н.А. Антипин делает вывод, что после окончания войны российское общество остро нуждалось в осмыслении трагедии военного поражения, подорвавшего авторитет государства во внутренней и внешней политике, что во многом предопределило «бум» мемуарной литературы в первое послевоенной время. В частности, с 1904 по 1916 годы автором выявлено около 430 публикаций воспоминаний и дневников участников войны.
Также стоит упомянуть диссертационную работу Е.А. Гладкой . Автор делает упор на изучение общественного сознания во время Русско-японской войны. Она рассмотрела восприятие войны и его эволюцию в обществе, став одним из первых исследователей, занимавшихся образами Русско-японской войны. По её мнению, впервые отношение к происходящим событиям изменилось непосредственно в процессе самой войны (с популярной на непопулярную точки зрения), при этом «образ врага» с Японии и японцев
был перенесен на российское самодержавие (со всеми вытекающими негативными последствиями). В числе причин, вызвавших изменение отношения социума к войне, автор называет неудачное пропагандистское воздействие со стороны правящих кругов и специфики японской отгороженности от других стран и великодержавной российской политики.
Также значение для работы имел научный труд современного историка Е.В. Волкова . И хотя эта монография посвящена эволюции коллективной памяти о Белом движении в советском обществе, многие теоретические разработки, в частности, при изучении антитезы «свой-чужой» оказались практикоприменимыми для основной части работы.
В целом, количество исследований о Русско-японской войне возрастает с каждым годом, что позволяет рассмотреть войну как объект исследования с разных сторон. Однако проблема места войны в восприятии её образа российским обществом в культурной памяти для исторической науки остается относительно мало изученной по сравнению с исследованиями по фактологической истории и ее причинно-следственных связей.
Основными теоретическими подходами в данной работе стали военная антропология, история памяти, биографический метод. Военно-историческая антропология, по определению являясь междисциплинарной областью, обращается к персональному опыту как к основному источнику знаний о человеке на войне, что позволяет увидеть не только восприятие войны на самой войне, но и мысли, и чувства ее участников. Объектом изучения военной антропологии являются человек и общество в экстремальных условиях вооруженных конфликтов. Уникальность этого подхода заключается в системном изучении прошлого человечества в такой «пограничной ситуации» как война, прежде всего, в аспекте историко¬психологически исследований.
Методологические основания работы также лежат в плоскости «новой культурной истории». Это направление историографии отличается совершенно новым взглядом на методы и подходы к источникам и интерпретации эмпирического материала. Если раньше существовало изучение «истории идей», исследовалась традиция передачи формального мышления от одного философа к другому, то с конца 1980-х годов последователи направления «новой культурной истории» обратили внимание на простого человека. Они не делали из него философа, а стремились раскрыть его восприятие действительности, то, как этот реальный мир менял стратегию поведения человека .
Основатели «новой культурной истории» выделили четыре основных направления, в рамках которых развивается это научное течение. Во-первых, это история политических и культурных институтов, которая использует понятия нации и государства, символику власти, отношения между культурой и политикой через действующих в истории лиц, идеи, а также политическую культуру. Во-вторых, это история средств информации и информаторов. В узком смысле, это распространение знаний и информации. Но в реальности рассматриваются концептуальные течения, идеи и культурные объекты, поведение за школьной партой, практики различных религиозных ритуалов, спортивные комментарии, занятия в свободное время и т. д. В-третьих, выделяется история культурных практик. Это направление исследований имеет отношение к понятию «долгое время». Однако, оно не может больше замыкаться на себе, уплотняя социокультурную сущность, замкнутую в горизонте исследований. Происходит переход к изучению религиозной жизни, социальной, частной памяти, к исследованию практик
человеческих групп. Наконец, в-четвертых, это история знаков и символов выражения .
Важной частью данной научной парадигмы является «история памяти» («memory studies») как междисциплинарное направление, рассматривающее прошлое не как устоявшуюся данность, а как объект, подвергающийся интерпретации и репрезентации с течением времени. Фокус этой концепции сдвигается с изучения самого события на изучение образа, который запечатлелся у переживших его участников и современников в прошлом, транслировался потомкам, реставрировался или реконструировался последующими поколениями.
Родоначальником изучения «memory studies» («коллективной памяти») принято считать М. Хальбвакса, впервые употребившего данный термин. Memory studies заимствует методы проведения исследований из социологии, политологии, культурологии, психологии, визуальных исследований и другие.
Биографический подход направлен изучение источников личного происхождения, для реконструкции внутреннего мира человека и характеризуется желанием раскрыть изучаемую личность в контексте истории.
В работе используются методы анализа, синтеза, сравнения абстрагирования, обобщения, сравнительного и системно-структурного методов, дискурс-анализ, что в совокупности позволило решить задачи исследования. Дискурс-анализ предполагает анализ текстов и их интерпретацию, осуществляющих в определенных условиях. Дискурс-анализ как метод помог выделить ключевые образы, фигуры умолчания. Системно-исторический подход означает рассмотрение объекта исследования как сложной, изменяющейся системы во взаимоотношении с другими.
Основными понятиями для исследования стали «образ» и «образ врага». Образ – это явление, возникающее как результат запечатления одного объекта в другом, выступающего в качестве воспринимающей формации – духовной или физической . Образ включает в себя следующие составляющие: чувственно воспринимающая «оболочка», изобразительная сторона и содержание, включающее идейные и эмоциональные аспекты .
«Образ врага» – это представления одного социального субъекта (массового или индивидуального) о другом субъекте, который воспринимается как угроза интересам, ценностям или существованию. «Образ врага» формируется на основе социального и индивидуального опыта. «Образ врага» может существовать в сознании общества в двух типах. В период войны он является «синхронным», включающим официально-пропагандистский, служебно-аналитический и личностно-бытовой уровни. Затем он становится «ретроспективным», послевоенным, то есть, как образ- воспоминание, как художественно-обобщенный и историко-аналитический образы .
Структура работы обусловлена предметом, целью и задачами исследования. Работа состоит из введения, двух глав, каждая из которых содержит по два параграфа, и заключения.

Купить

Анализ источников и исследовательской литературы показал, что Русско-японская война 1904–1905 годов на первых её этапах у значительной части населения вызвала взлет патриотизма, чувство единения со всеми гражданами страны, гордость за русскую нацию и даже желание поддержать власть, отказавшись от критики ее политической деятельности. Однако по мере ухудшения ситуации на фронтах подобный восторг сменяется разочарованием, озлобленностью и чувством стыда. При этом официальная точка зрения называла победу как единственный возможный исход войны, не думая о количестве жертв и материальных затратах на войну. Уже позднее, когда результат войны стал, очевидно, не в пользу России, после подписания Портсмутского мира разные группы российского социума испытали даже национальный позор. Многие жители Российской империи ощутили вкус предательства со стороны своего государства, а мысль о поражении от «отсталых азиатов» угнетала общество еще сильнее. «С падением Порт- Артура, – писал военный публицист В.Ф. Новицкий, – все почувствовали, что утрачен какой-то внутренний смысл нашей борьбы с Японией и с этого дня. Вся страна стала отворачиваться от этой войны, как от какого-то скучного, всем надоевшего и безнадежного предприятия» . В этом смысле самое продолжительная битва этой безуспешной для России войны с Японией начинает восприниматься как некий спусковой крючок, который рано или поздно приведет к лавинообразным процессам, как будто вот-вот рухнет последняя подпорка, которая держала каркас страны. Что и случится 9 января 1905 года – в день, когда социальный взрыв обернется революцией.
Очень важная для формирования идентичности антитеза «свой/чужой» в военное лихолетье роковым образом оборачивается фокусировкой на
«образе врага» как крайнем проявлении «чужого». В целом, восприятие японцев в начале 1905 года многими группами российского общества сводилось к поверхностному, даже несерьезному взгляду, уверенности в победе, излишнем «квасном патриотизме» в прессе. Подобная оценка заранее способствовала расстановке победителей и побежденных, что явилось примером недооценки соперника. Ход военных действий и, что самое главное, неудачные итоги ряда сражений на суше и на море начинают менять первоначальные представления о японцах как оппонентах в военном деле.
Обратной стороной этого стало разрушение построенного прессой образа непобедимой русской армии, что сказалось на внутренних волнениях. Недовольство из-за поражения в войне неизбежно перекинулось на неприятие режима в целом и царя Николая Второго в частности. Военные промахи русской армии, отражающие слабость системы в целом, способствовали тому, что среди солдат и матросов, а также значимой части офицеров складывался негативный образ войны. Эволюция образа Русско- японской войны прослеживается на протяжении всей войны и после ее окончания.
Источники отражают, что почти все авторы мемуаров, писем или дневников, принадлежавшие к прослойке офицерства, воспринимали поражение своей страны как личный провал. Вероятно, это можно объяснить не столько обостренным у многих военнослужащих чувством патриотизма, сколько уровнем ответственности, который возложили на себя многие военачальники, что было пропорционально занимаемой ими ступени в иерархии. Показательно, что для младшего офицерства, как правило, окончание войны обозначило облегчение, тогда как высшее командование ожидало унижение и испытывало вину из -за давления со стороны общественности. Возможно, подобные повышенные обязательства офицерства могли быть порождены той руководящей ролью, которую
исторически играло в нашей стране дворянство: большинство высшего командного состава вопреки демократизации страны пореформенного периода по-прежнему составляло дворянство. Речь идет, в первую очередь, о необходимости управлять жизнью народных масс, которые веками оставались невежественными и оттого остро нуждались в руководстве. Это и многое другое объясняет, что низшие чины армии и флота редко испытывали рефлексию, вызванную трагедией поражения и снижения международного статуса Российской империи. Для них война, это, прежде всего, разлука с домом, с деревней, пребывание в непривычной для себя ситуации, полной ограничений и лишений. В отличие от офицеров, который выбрали эту профессию и занимаются ею всю жизнь, многие солдаты и матросы оказались призваны в действующую армию по системе воинской мобилизации.
Послания рядовых чинов своим родным исполнены страха за свое будущее и жизнь близких, оставшихся в деревне без «мужского плеча». Особенно это прослеживается в период сельскохозяйственной страды. В отношении происходящего на фронте их, скорее, волнует бытовая сторона жизни: письма показывают, что солдаты и матросы не задаются вопросами, кто виноват, какие чувства испытывают к своим однополчанам и командирам. Их волнует преимущественно семья, которая их ждет, причем, в расширенном варианте - не только жена и жены, а фактически весь род. Это особенность патриархальных традиций сохранялась в русских деревнях вплоть до ХХ века.
Невозможно составить панораму единого образа войны. Из множества объективов, нацеленных на одно и то же событие с разных точек социального мира, к тому же отделенных друг от друга по времени, крайне затруднительно сложить картину. Однако к общему можно отнести чувство подъема патриотизма на первых этапах и смирение с исходом к окончанию
войны. Тем не менее, слишком отличаются между собой солдатское и офицерское восприятие. По разным, не совпадающим между собой культурным матрицам происходил процесс интерпретации увиденного, услышанного, прочувственного. Солдаты, размахивающийся портянками, чтобы обозначить неприятелю желание сдаться в плен, видят поле боя другими глазами, чем командир роты, уже не приказывающий, а просящий дать ему возможность увести в тыл пулеметы и самому остаться в действующей армии. Две картины боя, увиденные глазами солдата, со штыком наперевес врывающегося во вражескую траншею, и полкового врача, слышавшего стрельбу, но видевшего только раненных, плохо соединимы друг с другом. Убийство начальника дивизии оценивается офицером как преступление. Для солдата же, испытавшего чувство злобы по отношению ко всему начальству – акт справедливости.
Различия также во многом заключались в рефлексии происходящего. Если у офицерства она была как в мемуарах, так и в письмах, то у нижних чинов её не было совсем и все воспринималось, как констатация фактов.
Что касается эволюции образа войны, то низшие чины воспринимали на первых этапах войну как один из этапов жизни и тоску по дому, а также патриотично рвались в бой, не думая о своей жизни и здоровье, то после акцент был сдвинут на свою жизнь и осознание, что уверенности остаться живым у них нет и патриотизм сошел на желание скорейшего окончания войны неважно с каким итогом. Бытовую часть жизни они воспринимают как само собой разумеющееся, не сравнивая условия в домашними или с другими войсками. Виновных в поражении, по их мнению, также нет.
Офицерство, в свою очередь, как старшие, так и младшие, не боятся указывать на виновных в поражении в войне, что, вероятнее всего, связано с самоощущением своего высокого статуса и отсутствием уважения среди офицерства. Также, среди офицерства можно выделить несколько образов
войны как на первых, так и на последних этапах войны. Если по началу война воспринимается с патриотичным подъемом и желанием показать себя у одних, то у других непонимание цели этой войны, а также чувство тревожности перед новым врагом. К окончанию войны образы становятся более схожими. Чувство стыда, поиск виновных и горечь поражения сопровождают всех поголовно. Тем не менее, старшие офицеры стараются принять войну как опыт и причину для дальнейших улучшений России. Вероятно, это связано с тем, что как младшие офицеры, так и гражданское общество винило именно тех, кто руководил и стоял во главе отрядов и войск, то старшим винить было некого, поэтому они принимали поражение в войне близко к сердцу. Что касается младшего офицерского состава, то для них виноватые это те, кто стоял выше них. Они считали, что моральное разложение в армии – последствие их приказов.
Таким образом, формирование образов – это, несомненно, изменчивый процесс, который трансформируется во времени. Их содержание напрямую зависит от эмоциональных и социокультурных условий. Образ не может быть монолитным, отражая культурную память общества в тот или иной период. Тем не менее, важно помнить, что образ – это всегда субъективизм.

Купить