Тема: Художественные функции мотива сна в поэме Н.В. Гоголя «Мертвые души»: материалы к изучению произведения в школе

Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души» традиционно находится в центре внимания литературоведов. При этом можно увидеть наличие нескольких подходов к интерпретации ее художественного смысла.
Так, довольно устойчивой является традиция восприятия произведения как выдающего образца социальной сатиры, направленного на обличение пороков феодально-капиталистической, крепостнической действительности в России 1830-х годов, берущая начало в работах критиков-современников автора поэмы (В. Г. Белинский, А. И. Герцен, М. П. Погодин, С. П. Шевырев, Н. И. Греч, О. И. Сенковский).
Столь же распространен и другой подход, связанный с акцентированием экзистенциального аспекта гоголевского замысла, художественно воплощенного в формуле «смерть-жизнь-смерть», определяющей логику бытия в художественном мире поэмы. В связи с этим заслуживают упоминания высказывания гоголеведов, связанные с установлением типологической близости «Мертвых душ» и «Божественной комедии» Данте (С. К. Шамбинаго, А. Белый, Е. А. Смирнова, Н. Ф. Федоров, И. Есаулов, Ю. М. Лотман).
Одним из первых данный аспект проблематики «Мертвых душ» рассмотрел С. К. Шамбинаго: «Цели гоголевской поэмы навеяны перспективами “Божественной комедии”» [Шамбинаго 1911: 153].
Исследователь говорит о влиянии знакомства Гоголя с Римом на мистическое содержание поэмы, при этом склонен рассматривать гоголевское произведение как подражание Данте. Поднимая вопрос о наличии в поэме чего-то большего, чем критика российской действительности, исследователь не анализирует поэму, не аргументирует высказанные предположения о ее идейном содержании.
Андрей Белый рассматривая поэму в религиозно-мистическом контексте, также делает отсылку к Данте: «Посещение помещиков — стадии падения в грязь; поместья — круги дантова ада; владелец каждого — более мертв, чем предыдущий; последний, Плюшкин — мертвец мертвецов» [Белый 1996: 103].
Е. А. Смирнова утверждает, что поэма Гоголя в перспективе должна была повторить логику «Божественной комедии», «структура которой представляет ту же вертикаль: путь ее героя идет через ад, чистилище и рай. И в своем замысле “Мертвых душ” Гоголь собирался повторить эту структуру» [Смирнова 1987: 69]. Исследовательница подробно анализирует и сопоставляет образы и мотивы в поэмах Данте и Гоголя, рассматривая Данте в качестве посредника между Гоголем и древнейшими культурными традициями.
Н. Ф. Федоров также намечает возможный путь развития для предполагавшихся трёх частей «Мертвых душ». Понятие «душа» Н. Ф. Федоров рассматривает в контексте религии, говоря о том, что «у Гоголя есть еще смутное представление чего-то греховного в торге мертвыми душами, т. е. остаток религии» [Федоров 1989: 290]. При этом Н. Ф. Федоров рассматривает религиозные аспекты проблематики «Мертвых душ» строго в православном контексте.
На библейские архетипы в поэтике поэмы обращает внимание М. Я. Вайскопф. Лирическое отступление в мертвых душах, посвященное Руси и изображенная в нем пустынная необъятная Русь не является, по мнению Вайскопфа, оригинальной находкой Гоголя, а восходит к библейским архетипам.
Ю. В. Манн рассматривает аспект сна, как «травестированный перифраз евангельского чуда, скрывающий в себе двойственный, мерцающий смысл» [Манн 1987: 261].
А. Д. Синявский затрагивает тему смерти тезисно, в контексте гоголевского понимания бытийной пошлости: «Пошлость в “Мертвых Душах” принимает устрашающий образ универсальной стихии жизни, которая равнозначна смерти и покрывает собою равномерно и равнодушно всё живущее на земле» [Синявский 2009: 88].Тема смерти в его работе понимается как один из способов создания Гоголем особых, перевернутых образов. Именно в радикальном изображении персонажей-карикатур видит А. Д. Синявский потенциал к их возрождению, воскресению. Как видим, традиция интерпретации гоголевского замысла в русле христианских, православных представлений о мире, довольно устойчива.
Между тем, в современной науке накоплен значительный материал, позволяющий воспринимать христианскую идею бессмертия души в ее связи с миросозерцанием, возникшим на почве более древних мифологических представлений. Отсюда возникает необходимость исследования архетипов, просматривающихся в дантовской концепции умирания-воскрешения. В связи с этим и интерпретация поэмы Гоголя в рамках христианского мировоззрения кажется нам недостаточной.
Первым проблему мифологической и обрядовой основы гоголевского замысла поставил М. М. Бахтин в своей работе «Рабле и Гоголь». По мнению исследователя, сюжет поэмы задуман в форме «веселого (карнавального) хождения по преисподней, по стране смерти» [Бахтин 1975: 488]. При этом смерть выступает как элемент карнавальной игры, подлежащий осмеянию. Исследователь определяет художественный мир «Мертвых душ» как «мир веселой преисподней» [Бахтин 1975: 488].
Однако М. М. Бахтин не углубляется в специальный анализ собственно славянской языческой основы гоголевского карнавала. Данную проблему поднимает Е. А. Смирнова. В основе поэтики «Мертвых душ», по мнению Е. А. Смирновой, лежит именно славянская обрядовость. Так, в частности, с образом масленицы ассоциируется вечно праздная, ничем не заполненная жизнь героев поэмы. В поэме, по мнению Е. А. Смирновой, органично сопрягаются народная мифология смерти и возрождения с христианскими представлениями о гибели и спасении человеческой души.
А. Х. Гольденберг в исследовании «Архетипы в поэтике Н. В. Гоголя» большое внимание уделил изучению свадебного и похоронного обрядов, которые в народной культуре «структурно изоморфны» [Гольденберг 2007: 11].
Нам представляется интересным выделение исследователем в поэтике Н. В. Гоголя именно этого архетипического комплекса, поскольку «их неразрывная связь отражает архаические представления об изоморфизме смерти и рождения» [Гольденберг 2007: 11]. Исследователь указывает на интересующий нас архетип смерти, рассматривая его в контексте выбранных обрядов...
Купить

В результате проделанной работы мы пришли к следующим выводам.
Мотив сна включен в поэму Гоголя в качестве особой архетипической сюжетной единицы, сформировавшейся еще в устной народной словесности и получившей общелитературный статус.
Проанализировав основные модификации данного мотива, функционировавшие в словесном искусстве в разные эпохи, мы отметили его устойчивую связь с представлениями о смерти. Сон в рассмотренных нами примерах античной литературы, библейских текстах, в произведениях славянского устного народного творчества выполняет художественную функцию перифразы смерти. Особо выделен нами связанный с мотивом сна смысловой комплекс «временной» смерти, предполагающий возможность нового рождения-пробуждения, возвращения из царства смерти к новой жизни, широко представленный, в частности, в народной волшебной сказке.
Обратившись далее к анализу гоголевской поэмы, мы обнаружили, что мотив сна, во-первых, является в ней сквозным, и во-вторых, представляет собой философскую модификацию древнейших взглядов на природу смерти. Данный мотив берет на себя важнейшую функцию укрупнения замысла поэмы, выводя ее проблематику на философский, экзистенциальный уровень, позволяя развернуть действие в границах категорий жизни и смерти.
В ходе исследования мы обнаружили, что древнейшие взгляды на природу сна (сон/смерть) предстают в поэме в трансформированном виде, реализуясь на двух уровнях: внешнем - сон как поэтическая метафора косного социального существования, и внутреннем - как символ омертвления души, интеллектуальной и эмоциональной деградации личности под влиянием различных факторов, как социально-исторических, так и общебытийных (обреченность всего сущего смерти).
Анализ внешнего плана реализации мотива сна позволил увидеть его постоянное расширение, разрастание в масштабах: от обычной детали повседневной жизни обычного человека до характерного состояния жителей всего города и шире - современного Гоголю социально-исторического статуса человека как такового. Гиперболическое разрастание мотива сна постепенно усложняется качественно: физиологический сон оборачивается духовным и умственным выпадением из жизни. Выйти из этого состояния самостоятельно герои не могут, они нуждаются в каком-то воздействии, толчке извне.
Анализ внутреннего плана интересующего нас мотива показал, что здесь, во-первых, также происходит его разрастание, осуществляется его выход на общечеловеческий и далее экзистенциальный уровень. И в этом плане писатель размышляет о необходимости какого-то внешнего воздействия на омертвелую, заснувшую душу. Процесс засыпания, угасания личности в данном аспекте Гоголь во-многом связывает с общим законом старения всего сущего, вечного движения от рождения к смерти. Чем моложе человек, тем больше у него шансов избежать процесса омертвления, сохранить свою душу. Но как сохранить молодость души - это вопрос, который волнует автора поэмы на протяжении всего развития ее сюжета.
Именно этот вопрос активно осмысляется в лирических рассуждениях повествователя. Оба уровня функционирования мотива в них объединяются благодаря метафорическому образу дороги, получающему широкий смысл. Дорога как метафора жизненного пути в его социально-историческом, национальном, а также духовном аспектах связывается с мотивом творчества, понимаемым очень широко: и как труд художника, и как любой созидательный и внутренний духовный труд. Именно творчество помогает человеку сохранить душу живой, уберегает ее от мертвящего погружения в беспробудный сон.
Купить