ВВЕДЕНИЕ 3
ГЛАВА I. Инфернальный герой эпохи реализма: Иудушка Головлев 7
1.1. Роман «Господа Головлевы» в контексте эпохи 7
1.2. Средства репрезентации инфернального в образе Иудушки
Головлева 9
ГЛАВА II. Инфернальный герой в символистском романе: Ардальон Передонов 18
2.1. «Мелкий бес» как символистский роман 18
2.2. Средства репрезентации инфернального в образе Ардальона
Передонова 22
ГЛАВА III. Инфернальный герой «метафизического реализма»: Федор
Соннов 32
3.1. «Шатуны» как первый роман «метафизического реализма» 32
3.2. Средства репрезентации инфернального в образе Федора
Соннова 35
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 46
БИБЛИОГРАФИЯ 48
Типология инфернального героя в русской прозе сочетает в себе ряд схожих и последовательных факторов, которые способны демонстрировать хронологическую динамику. В данной работе на примере трех романов выявляются и прослеживаются генетико-типологические связи между главными героями романов Салтыкова-Щедрина, Сологуба и Мамлеева.
Основываясь на анализе приведенных романов, мы делаем предположение, что в данных текстах фигурирует характерный и видоизменяющийся с течением времени инфернальный герой. Инфернальный герой (от латинского infernus - «находящийся внизу, адский, хтонический, подземный») - фигура, спроецированная на архетипические образы, олицетворяющие антихристианское (Иуда, сатана, Антихрист) или фольклорное демонологическое (леший, кикимора, домовой и т.п.) начало, несущая деструктивный потенциал (прямо или косвенно реализующийся в убийстве) и имеющая семантику мортальности.
Рассматриваемый нами временной отрезок включает в себя почти столетний интервал. Это период радикальных перемен в политической и социальной жизни общества (две революции, Гражданская война, две мировых войны и т.д.), внутри которого отмечается возросший интерес к сверхъестественным феноменам, в том числе, к инфернальным фигурам. Такой значительный интервал позволяет рассмотреть фигуру инфернального героя отечественной прозы в динамическом аспекте.
Мы выделяем следующие инвариантные характеристики инфернального героя. Во-первых, в образах все троих героев отчетливы мифопоэтические проекции на персонажей, олицетворяющих антихристианское начало, а также на персонажей народной демонологии.
Во-вторых, искренняя уверенность в собственной правоте, резко контрастирующая с деструктивными поступками героев. Понятие «правды», «правоты» при этом неизбежно травестируется. Так, например, Иудушка создает образ искренне верующего, соблюдает церковные обряды, но в то же время является причиной целого ряда «умертвий»...
Проведя анализ трех произведений, мы можем заключить, что во всех трех случаях имеем дело с романами, главные герои которых могут быть обозначены как «инфернальные». Такие герои несут большую мифопоэтическую «нагрузку», которая вступает в диссонанс с вполне реалистическими фабулами произведений (хотя все три текста написаны представителями разных литературных направлений). Так, мифопоэтические проекции образа Иудушки настолько сильны, что возникает вопрос, кто же такой Порфирий Головлев - вырождающийся помещик или современный вариант евангельского Иуды? В реалистическом романе, через реалистического героя пробивается массивный пласт евангельской и языческой мифопоэтики. Иудушка проецируется на Иуду, Дьявола, персонажей народной демонологии (кикимору, домового).
Сологуб «прячет» символистскую основу своего романа в бытовой, мещанской истории. Появление Недотыкомки можно детерминировать измененным состоянием сознания (галлюцинациями) героя. Однако ключевая сцена романа - финальное убийство Передоновым Володина прочитывается одновременно в двух регистрах: как бытовое, вполне «реалистическое» убийство, и как ритуальное убийство, жертвоприношение агнца. Финал выводит текст за пределы реалистического искусства, подтверждая исследовательскую таксономию: перед нами символический роман.
Герой мамлеевских «Шатунов» Федор Соннов ведет внешне вполне обычную жизнь, хотя посещает собрания сектантов и совершает убийства. Однако прагматика этих убийств не вписывается в рамки реалистического текста: Федор одержим идеей получения власти над душами убиваемых им людей, считая совершаемые убийства благом и для себя, и для жертв - актом освобождения их из земной, бренной жизни в высшую, трансцендентную реальность...
