📄Работа №129243
Тема: КОНЦЕПЦИЯ «АВТОР—ГЕРОЙ—ЧИТАТЕЛЬ» В РАБОТАХ М.М. БАХТИНА 1920-Х ГОДОВ
Характеристики работы
Тип работы
Дипломные работы, ВКР
Предмет
Филология
Объем:
61 листов
Год:
2016
Просмотров:
227
4760
руб.
🛒 Купить работу
Не подходит эта работа?
Закажите новую по вашим требованиям
Узнать цену на написание
Закажите новую по вашим требованиям
Представленный материал является образцом учебного исследования, примером структуры и содержания учебного исследования по заявленной теме. Размещён исключительно в информационных и ознакомительных целях.
Workspay.ru оказывает информационные услуги по сбору, обработке и структурированию материалов в соответствии с требованиями заказчика.
Размещение материала не означает публикацию произведения впервые и не предполагает передачу исключительных авторских прав третьим лицам.
Материал не предназначен для дословной сдачи в образовательные организации и требует самостоятельной переработки с соблюдением законодательства Российской Федерации об авторском праве и принципов академической добросовестности.
Авторские права на исходные материалы принадлежат их законным правообладателям. В случае возникновения вопросов, связанных с размещённым материалом, просим направить обращение через форму обратной связи.
Настоящий учебно-методический информационный материал размещён в ознакомительных и исследовательских целях и представляет собой пример учебного исследования. Не является готовым научным трудом и требует самостоятельной переработки.
📋 Содержание
Введение стр.3
Глава 1. Наука и ответственность: разработка методологии гуманитарного знания в работах «К философии поступка» и «Автор и
герой в эстетической деятельности» стр. 12
Глава 2. «Первая филология»: антропные инстанции текста — автор, герой, читатель — в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности»
Заключение
Список использованной литературы
Глава 1. Наука и ответственность: разработка методологии гуманитарного знания в работах «К философии поступка» и «Автор и
герой в эстетической деятельности» стр. 12
Глава 2. «Первая филология»: антропные инстанции текста — автор, герой, читатель — в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности»
Заключение
Список использованной литературы
📖 Введение
Имя Михаила Михайловича Бахтина (1895-1975) в отечественной и мировой гуманитарной науке настолько хорошо известно, что представить его должным образом довольно затруднительно. Он один из немногих исследователей XX века, кто сам стал не только объектом исследования, но и культурным героем, вокруг которого сложилась определенная мифология. Сразу несколько дисциплин претендуют на то, что так или иначе изучают бахтинское наследие — «бахтинистика», «бахтинология», «бахтиноведение» и так далее . Ну а количество школ, а чаще частных инициатив отдельных исследователей, у каждого из которых «свой Бахтин», вообще едва ли исчислимо. Все это привело к тому, что обозреть весь круг работ о бахтинском творчестве, написанных на десятках европейских и неевропейских языков, фактически не представляется возможным. Любая сколь угодно про странная выборка будет неизбежно носить в той или иной степени случайный характер.
Самым серьезным из всех высказываний о Бахтине, безусловно, является обширнейший комментарий к бахтинскому собранию сочинений . Плод титанической работы ведущих знатоков творчества Бахтина, таких как С.С. Аверинцев, С.Г. Бочаров, Л.А. Гоготишвили, В.В. Кожинов, В.В. Ляпунов, В.Л. Махлин и других, этот комментарий дает исчерпывающие сведения о бахтинском научном творчестве сразу в нескольких важнейших направлениях.
Во-первых, в подробностях восстановлена текстологическая история каждого произведения, что, учитывая весьма непростую историю их написания, утраты и обретения, очень немало. Хотя даже сам факт того, что тексты Бахтина, особенно ранние, удалось прочесть и подготовить к печати, — это уже колоссальное приобретение для гуманитарной науки.
Во-вторых, удалось раскрыть огромный цитатный слой, тот самый «диалогизующий фон» бахтинских текстов, без анализа которого не может быть их адекватного прочтения. После тщательного сопоставительного анализа текстов, отдельных идей и концептов Бахтина с текстами, идеями и концептами Иммануила Канта и Вильгельма Дильтея, а также Германа Когена, Анри Бергсона, Макса Шелера и многих других Бахтину, с одной стороны, перестали приписывать открытия, которых он не совершал, а с другой — стал более очевиден и конкретен его действительный вклад в гуманитарную науку.
В-третьих, в комментарии даны истолкования используемых Бахтиным понятий, написанные по принципу словарной статьи, которая как бы «переводит» слова с бахтинского на общепринятый научно-гуманитарный русский. Надо сказать, что это первое и на данный момент единственное систематическое осмысление особенностей бахтинского узуса. Задуманный Н.Д. Тамарченко, С.Н. Бройтманом и А. Садецким проект «Бахтинского тезауруса» , к сожалению, не продвинулся дальше стадии словника и считанных статей по отдельным вопросам. На современном этапе развития бахтинистики авторитетные ученые, среди которых В. Л. Махлин , считают путь изучения Бахтина через изучение его словоупотребления наиболее плодотворным.
В-четвертых, в комментарии производится обобщение всего того необъятного количества посвященной как общим, так и частным вопросам бахтинского наследия литературы, которое было известно на момент выхода очередного тома. Это уже, конечно, «диалогизующий фон» самого комментария, который его составители также считают необходимым эксплицировать.
В результате проделанной огромной работы бахтинские тексты были возвращены в свой интеллектуальный, духовный, мировоззренческий контекст, в котором они находились исторически, и эта реконтекстуализация Бахтина сослужила и еще сослужит службу как бахтинистике, так и гуманитарной науке в целом. По нашему мнению, только после выхода в свет этого собрания сочинений и стало возможным полноценное обращение к бахтинскому творчеству с какими бы то ни было целями.
Объектом нашего исследования стали самые ранние из известных сочинений Бахтина — это трактаты «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности», опубликованные в I томе собрания сочинений (2003 год). Создававшиеся в первой половине 1920-х гг., эти тексты, по единодушному мнению специалистов, в сгущенной форме содержат практически все основные идеи, развивавшиеся Бахтиным на протяжении его долгой научной жизни. Можно сказать, что именно в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности» Б ахтин ищет свою пр о блематику в гуманитаристике, вырабатывает необходимую методологию и соответствующий ей терминологический инструментарий. Эти произведения замечательны еще и тем, что, создававшиеся Б ахтиным «для себя», так сказ ать, для внутреннего пользования, они сохраняют своеобразную память о собственном генезисе — а следовательно, и генезисе бахтинской теории. То, что впоследствии из-за печальных особенностей личной и творческой биографии Бахтина будет скупо рассыпаться им на страницах многих других произведений, зде сь не просто собрано воедино, но является главным и почти единственным объектом рассмотрения и изложения.
В частности, нигде, кроме как в своих ранних произведениях, «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности, Бахтин с такой неоспоримостью не являет себя как философ. «Последним опытом прямого философствования» Бахтина называет С.Г. Бочаров трактат о герое и авторе . Существует многими разделяемая точка зрения , что якобы Бахтин обращается к литературоведческой проблематике исключительно под давлением непреодолимых исторических обстоятельств — чтобы иметь хотя бы какую-то возможность печататься и быть услышанным: пойди русская история в начале XX века по иному пути — и мы бы знали только великого философа М.М. Бахтина, но никак не литературоведа. Мы же разделяем точку зрения, в наиболее аргументированном виде отстаивавшуюся Н.Д. Тамарченко , что что это совершенно не так.
То, что переход к эстетике словесного творчества был обусловлен имманентными причинами и явился естественным результатом эволюции бахтинского исследовательского мировоззрения, а не родом мимикрии в недружественном научно-гуманитарном пространстве, — приведению доводов в защиту справедливости этого тезиса на материале раннего бахтинского творчества и посвящено наше исследование. Поэтому целью нашей работы стало обоснование на примере изучения таких текстовых инстанций, как автор, герой и читатель, органичности перехода Бахтина от нравственно-философской проблематики к эстетике словесного творчества.
Самым серьезным из всех высказываний о Бахтине, безусловно, является обширнейший комментарий к бахтинскому собранию сочинений . Плод титанической работы ведущих знатоков творчества Бахтина, таких как С.С. Аверинцев, С.Г. Бочаров, Л.А. Гоготишвили, В.В. Кожинов, В.В. Ляпунов, В.Л. Махлин и других, этот комментарий дает исчерпывающие сведения о бахтинском научном творчестве сразу в нескольких важнейших направлениях.
Во-первых, в подробностях восстановлена текстологическая история каждого произведения, что, учитывая весьма непростую историю их написания, утраты и обретения, очень немало. Хотя даже сам факт того, что тексты Бахтина, особенно ранние, удалось прочесть и подготовить к печати, — это уже колоссальное приобретение для гуманитарной науки.
Во-вторых, удалось раскрыть огромный цитатный слой, тот самый «диалогизующий фон» бахтинских текстов, без анализа которого не может быть их адекватного прочтения. После тщательного сопоставительного анализа текстов, отдельных идей и концептов Бахтина с текстами, идеями и концептами Иммануила Канта и Вильгельма Дильтея, а также Германа Когена, Анри Бергсона, Макса Шелера и многих других Бахтину, с одной стороны, перестали приписывать открытия, которых он не совершал, а с другой — стал более очевиден и конкретен его действительный вклад в гуманитарную науку.
В-третьих, в комментарии даны истолкования используемых Бахтиным понятий, написанные по принципу словарной статьи, которая как бы «переводит» слова с бахтинского на общепринятый научно-гуманитарный русский. Надо сказать, что это первое и на данный момент единственное систематическое осмысление особенностей бахтинского узуса. Задуманный Н.Д. Тамарченко, С.Н. Бройтманом и А. Садецким проект «Бахтинского тезауруса» , к сожалению, не продвинулся дальше стадии словника и считанных статей по отдельным вопросам. На современном этапе развития бахтинистики авторитетные ученые, среди которых В. Л. Махлин , считают путь изучения Бахтина через изучение его словоупотребления наиболее плодотворным.
В-четвертых, в комментарии производится обобщение всего того необъятного количества посвященной как общим, так и частным вопросам бахтинского наследия литературы, которое было известно на момент выхода очередного тома. Это уже, конечно, «диалогизующий фон» самого комментария, который его составители также считают необходимым эксплицировать.
В результате проделанной огромной работы бахтинские тексты были возвращены в свой интеллектуальный, духовный, мировоззренческий контекст, в котором они находились исторически, и эта реконтекстуализация Бахтина сослужила и еще сослужит службу как бахтинистике, так и гуманитарной науке в целом. По нашему мнению, только после выхода в свет этого собрания сочинений и стало возможным полноценное обращение к бахтинскому творчеству с какими бы то ни было целями.
Объектом нашего исследования стали самые ранние из известных сочинений Бахтина — это трактаты «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности», опубликованные в I томе собрания сочинений (2003 год). Создававшиеся в первой половине 1920-х гг., эти тексты, по единодушному мнению специалистов, в сгущенной форме содержат практически все основные идеи, развивавшиеся Бахтиным на протяжении его долгой научной жизни. Можно сказать, что именно в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности» Б ахтин ищет свою пр о блематику в гуманитаристике, вырабатывает необходимую методологию и соответствующий ей терминологический инструментарий. Эти произведения замечательны еще и тем, что, создававшиеся Б ахтиным «для себя», так сказ ать, для внутреннего пользования, они сохраняют своеобразную память о собственном генезисе — а следовательно, и генезисе бахтинской теории. То, что впоследствии из-за печальных особенностей личной и творческой биографии Бахтина будет скупо рассыпаться им на страницах многих других произведений, зде сь не просто собрано воедино, но является главным и почти единственным объектом рассмотрения и изложения.
В частности, нигде, кроме как в своих ранних произведениях, «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности, Бахтин с такой неоспоримостью не являет себя как философ. «Последним опытом прямого философствования» Бахтина называет С.Г. Бочаров трактат о герое и авторе . Существует многими разделяемая точка зрения , что якобы Бахтин обращается к литературоведческой проблематике исключительно под давлением непреодолимых исторических обстоятельств — чтобы иметь хотя бы какую-то возможность печататься и быть услышанным: пойди русская история в начале XX века по иному пути — и мы бы знали только великого философа М.М. Бахтина, но никак не литературоведа. Мы же разделяем точку зрения, в наиболее аргументированном виде отстаивавшуюся Н.Д. Тамарченко , что что это совершенно не так.
То, что переход к эстетике словесного творчества был обусловлен имманентными причинами и явился естественным результатом эволюции бахтинского исследовательского мировоззрения, а не родом мимикрии в недружественном научно-гуманитарном пространстве, — приведению доводов в защиту справедливости этого тезиса на материале раннего бахтинского творчества и посвящено наше исследование. Поэтому целью нашей работы стало обоснование на примере изучения таких текстовых инстанций, как автор, герой и читатель, органичности перехода Бахтина от нравственно-философской проблематики к эстетике словесного творчества.
✅ Заключение
С первых шагов в науке М.М. Бахтин заявляет о себе как исследователе с самостоятельным и глубоко оригинальным стилем мышления и новаторской философско-филологической программой, общее направление которой он формулирует уже в 1919 году в статье «Искусство и ответственность». Эта программа реализуется им в двух крупных сочинениях, активной работой над которыми ознаменовало сь для Бахтина начало 1920-х гг. — позднее, сохранившиеся лишь во фрагментах, они получили редакторские названия «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности».
В этих трактатах молодой Бахтин формулирует последовательно свой извод «первой философии», а затем и «первой эстетики» в ее словесном воплощении — то есть «первой филологии». Обоснование начал философско-филологического метода познания проходит в контексте размышлений Бахтина о методах и целях его научного «антагониста» — естествознания. В 1924 году в Ленинграде Бахтин прочитает небольшой цикл лекций, посвященных размышлениям И. Канта, одного из наиболее значимых для Бахтина мыслителей, о «положительной» (естественной) науке в со- и противопоставлении ее с философией. В особую заслугу ему Бахтин ставит то, что Кант проблематизирует науку как самостоятельный феномен и философскую критику начал естествознания представляет как рефлексию науки о себе самой.
Через некоторое время под именем своего друга, биолога И.И. Канаева Бахтин опубликует статью «Современный витализм», где продолжит развивать свои взгляды на естественнонаучный подход к действительности и методологию науки на примере биологии и ее философских экспликаций, а заодно формулировать собственные методологические установки. По аналогии с дебютным выступлением Бахтина в печати, философские «пролегомены» к критике идей Г. Дриша, составляющей основное
содержание статьи, можно назвать «Наука и ответственность». Здесь Бахтин в категорической манере критикует идею «нейтрального» метода, присущего естественным наукам, который пытается элиминировать субъект поиска на уровне мета-методологическом, поскольку определение как методологии, так и предмета изучения начинается с избрания четкой позиции субъектом познания.
Изнутри естествознания в удивительном согласии с направлением мысли Бахтина по этой проблеме выскажется несколько десятилетий спустя выдающийся физик Эрвин Шрёдингер. Он указывает на то, что создаваемая scientia картина мира конструируется без учета субъективного плана бытия и потому научная модель мира оказывается совершенно «бесчеловечной» — и на уровне субъекта познания, и на уровне его предмета. Вопросов о цели, смысле, этике и метафизике — то есть всего того, что определяет человека в качестве человека и составляет основу культуры, в рамках научной картины мира просто не существует.
По этой причине человеческое знание чем дальше, тем безвозвратней расщепляется надвое — на гуманитарно е и естественнонаучное, а граница между ними проходит по человеку: между свободой и детерминизмом, ценностно-ориентированным и нравственно-индифферентным, логиче ски доказуемым и постулируемым. На путях чистого теоретизма Бахтин считает преодоление этого дуализма совершенно невозможным, поэтому в своей «первой философии» он пытается выйти к тому «единому плану» бытия и сознания, в котором возможно обретение целостности человека и человеческого знания; это тот план, по мысли Бахтина, где человек представлен в полноте своей ответственности, единственности и ценностности.
Фундаментальной дихотомией, лежащей в основании любого человеческого действия и поступка (в том числе и мысленного), Бахтин полагает дихотомию «я — другой». И если естественные науки, условно говоря, о сновываются на принципе «я как другой», то есть предельном овнешнении внутреннего, то культура предполагает принцип «другой как я» 49
— предельное вживание во внешнее. Поскольку это не два параллельно существующих плана, а модусы единого человеческого сознания, совершенный Бахтиным перевод проблематики в подобное русло не подменяет один вид дуализма другим, но, напротив, способствует его разрешению в конкретно - единственном бытии, в котором человек ответственно существует. Бахтин показывает, что обретение единого плана человеческой мысли возможно на путях «первой философии» в ее эстетическом воплощении — в «первой филологии».
Исследование проблематики собственно человеческого в эстетическом ключе заставляет Бахтина обратить пристальное внимание на такие моменты текста, как автор, герой и читатель, которые мы считаем целесообразным называть антропными, то есть предполагающими человека, инстанциями текста. Их особая важность подчеркивается тем, что для Бахтина эти три текстовые инстанции являются сквозными, поскольку существуют не только в пространстве художественного творчества, но также скрепляют самые разные пласты культуры в широком смысле, поэтому проблема антропных инстанций в полном смысле принадлежит компетенции первой филологии. Именно антропные инстанции играют роль того медиатора, который «о суще ствляет» единство двух р азо бщенных в интеллектуальном про странстве планов мышления и языка.
Человек, каким его представляет эстетика, ближе живому, поступающему, всегда конкретному человеку единственного бытия-события, нежели обобщенному условному «homo sapiens» сциентистского подхода. А так как человек воплощен в художественном произведении посредством антропных инстанций, Бахтин рассматривает взаимодействие между этими по следними как один из модусов человече ских взаимоотношений, восходящих генетически во всем своем многообразии к фундаментальной оппозиции «я—другой».
Автор и читатель, с которым автор делится своим «auctoritas» с тем, чтобы по следний мог ему «со-творить», формировать смысловой и ценностный слои романа, представляют антропную субъектность (позиция 50
«я»), в то время как герой — антропную объектность (позиция «другой»). Подспудное наличие оппозиции «я-другой», по Бахтину, есть необходимое условие возможности эстетического отношения и осуществления эстетической ценности.
Эстетическая ценность в художественном произведении осуществляется в напряженном взаимодействии антропных инстанций, в противодействии разнонаправленных сил, при котором объектная инстанция стремится реализовать себя в качестве субъектной, а субъектная (или субъектные), будучи моментом иерархически выстроенного эстетического целого, — слиться с объектом собственного эстетического видения. В случае реализации одной из двух тенденций эстетическая ценность пере стает быть эстетической. Антропные инстанции поскольку являются моментами эстетического целого, поскольку существуют в противопоставлении друг другу. Именно познавательно-этический, ценностный и смысловой зазор между сознаниями автора, героя и читателя делает акт чтения потенциально экзистенциальным поступком, то есть выводит в область конкретно¬единственного бытия.
Разрыв же между субъектным и объектным планами теоретического осмысления Бахтиным преодолевается в самом языке. Бахтин делает акцент на самой процессуальности перехода, приводит многочисленные описания, в изобилии пользуется отглагольными существительными, а также создает термины-дублеты, в которых каждое из слов пары существует в своем стилистически-смысловом пласте текста, но четко эксплицирует связь со своим семантическим «близнецом». Бахтин часто актуализирует этимологию, внутреннюю форму слов или даже их морфологическую структуру и таким образом делает сам язык, а не тот или иной научный «диалект» основой для создания единого плана мышления. Бахтинская терминология вообще стремится в пределе к таким терминам, которые можно только назвать, помыслить, но крайне трудно, почти невозможно определить.
Для «первой филологии» проблема языка является без преувеличения краеугольным камнем, потому что терминология — 51
важнейший инструмент тематизации реальности, определяющий тенденцию постановки вопросов к ней. И как показывает Бахтин в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности», от того, насколько ответственно и интеллектуально честно будет исследователем избираться позиция для этого вопрошания, зависит обретение человеческим достоверным знанием утраченного единства.
Перефразируя высказывание известного физика Вернера Гейзенберга: «История физики — это ... история понятий» , — можно сказать, что история филологии — это история понятий вдвойне. Однако сейчас уже очевидно, что бахтинская терминология — которая трудно переводима на другие языки — в условиях научной глобализации, стремлении обрести интернациональный и общепонятный гуманитарный язык, бахтинская терминология — за переводами которой не без скептицизма наблюдает русскоязычный гуманитарий — не может в полном объеме / смысле быть введена в научный оборот, не может заменить существующую терминологию. Но важно другое. Представляется, ценность бахтинской терминологии в том, что она не столько концептуализирующая, столько проблематизирующая, это язык, который ставит вопросы, не отрицая предшествующий узус, но проблематизируя также и его, часто — внутреннюю форму слова. Это, вероятно, еще одна причина, по которой Бахтин преимущественно терминологизует слова обыденного языка.
Другое дело, что вопрос о терминологии в гуманитаристике и науке в целом действительно стоит очень остро, если не сказать — болезненно: потому что терминология имеет власть формировать использующего ее субъекта. То есть раз изобретенная и введенная (при удачном стечении обстоятельств) в научный оборот, она конституирует тот круг вопросов, которое имеет задать будущее поколение исследователей изучаемому предмету.
В этих трактатах молодой Бахтин формулирует последовательно свой извод «первой философии», а затем и «первой эстетики» в ее словесном воплощении — то есть «первой филологии». Обоснование начал философско-филологического метода познания проходит в контексте размышлений Бахтина о методах и целях его научного «антагониста» — естествознания. В 1924 году в Ленинграде Бахтин прочитает небольшой цикл лекций, посвященных размышлениям И. Канта, одного из наиболее значимых для Бахтина мыслителей, о «положительной» (естественной) науке в со- и противопоставлении ее с философией. В особую заслугу ему Бахтин ставит то, что Кант проблематизирует науку как самостоятельный феномен и философскую критику начал естествознания представляет как рефлексию науки о себе самой.
Через некоторое время под именем своего друга, биолога И.И. Канаева Бахтин опубликует статью «Современный витализм», где продолжит развивать свои взгляды на естественнонаучный подход к действительности и методологию науки на примере биологии и ее философских экспликаций, а заодно формулировать собственные методологические установки. По аналогии с дебютным выступлением Бахтина в печати, философские «пролегомены» к критике идей Г. Дриша, составляющей основное
содержание статьи, можно назвать «Наука и ответственность». Здесь Бахтин в категорической манере критикует идею «нейтрального» метода, присущего естественным наукам, который пытается элиминировать субъект поиска на уровне мета-методологическом, поскольку определение как методологии, так и предмета изучения начинается с избрания четкой позиции субъектом познания.
Изнутри естествознания в удивительном согласии с направлением мысли Бахтина по этой проблеме выскажется несколько десятилетий спустя выдающийся физик Эрвин Шрёдингер. Он указывает на то, что создаваемая scientia картина мира конструируется без учета субъективного плана бытия и потому научная модель мира оказывается совершенно «бесчеловечной» — и на уровне субъекта познания, и на уровне его предмета. Вопросов о цели, смысле, этике и метафизике — то есть всего того, что определяет человека в качестве человека и составляет основу культуры, в рамках научной картины мира просто не существует.
По этой причине человеческое знание чем дальше, тем безвозвратней расщепляется надвое — на гуманитарно е и естественнонаучное, а граница между ними проходит по человеку: между свободой и детерминизмом, ценностно-ориентированным и нравственно-индифферентным, логиче ски доказуемым и постулируемым. На путях чистого теоретизма Бахтин считает преодоление этого дуализма совершенно невозможным, поэтому в своей «первой философии» он пытается выйти к тому «единому плану» бытия и сознания, в котором возможно обретение целостности человека и человеческого знания; это тот план, по мысли Бахтина, где человек представлен в полноте своей ответственности, единственности и ценностности.
Фундаментальной дихотомией, лежащей в основании любого человеческого действия и поступка (в том числе и мысленного), Бахтин полагает дихотомию «я — другой». И если естественные науки, условно говоря, о сновываются на принципе «я как другой», то есть предельном овнешнении внутреннего, то культура предполагает принцип «другой как я» 49
— предельное вживание во внешнее. Поскольку это не два параллельно существующих плана, а модусы единого человеческого сознания, совершенный Бахтиным перевод проблематики в подобное русло не подменяет один вид дуализма другим, но, напротив, способствует его разрешению в конкретно - единственном бытии, в котором человек ответственно существует. Бахтин показывает, что обретение единого плана человеческой мысли возможно на путях «первой философии» в ее эстетическом воплощении — в «первой филологии».
Исследование проблематики собственно человеческого в эстетическом ключе заставляет Бахтина обратить пристальное внимание на такие моменты текста, как автор, герой и читатель, которые мы считаем целесообразным называть антропными, то есть предполагающими человека, инстанциями текста. Их особая важность подчеркивается тем, что для Бахтина эти три текстовые инстанции являются сквозными, поскольку существуют не только в пространстве художественного творчества, но также скрепляют самые разные пласты культуры в широком смысле, поэтому проблема антропных инстанций в полном смысле принадлежит компетенции первой филологии. Именно антропные инстанции играют роль того медиатора, который «о суще ствляет» единство двух р азо бщенных в интеллектуальном про странстве планов мышления и языка.
Человек, каким его представляет эстетика, ближе живому, поступающему, всегда конкретному человеку единственного бытия-события, нежели обобщенному условному «homo sapiens» сциентистского подхода. А так как человек воплощен в художественном произведении посредством антропных инстанций, Бахтин рассматривает взаимодействие между этими по следними как один из модусов человече ских взаимоотношений, восходящих генетически во всем своем многообразии к фундаментальной оппозиции «я—другой».
Автор и читатель, с которым автор делится своим «auctoritas» с тем, чтобы по следний мог ему «со-творить», формировать смысловой и ценностный слои романа, представляют антропную субъектность (позиция 50
«я»), в то время как герой — антропную объектность (позиция «другой»). Подспудное наличие оппозиции «я-другой», по Бахтину, есть необходимое условие возможности эстетического отношения и осуществления эстетической ценности.
Эстетическая ценность в художественном произведении осуществляется в напряженном взаимодействии антропных инстанций, в противодействии разнонаправленных сил, при котором объектная инстанция стремится реализовать себя в качестве субъектной, а субъектная (или субъектные), будучи моментом иерархически выстроенного эстетического целого, — слиться с объектом собственного эстетического видения. В случае реализации одной из двух тенденций эстетическая ценность пере стает быть эстетической. Антропные инстанции поскольку являются моментами эстетического целого, поскольку существуют в противопоставлении друг другу. Именно познавательно-этический, ценностный и смысловой зазор между сознаниями автора, героя и читателя делает акт чтения потенциально экзистенциальным поступком, то есть выводит в область конкретно¬единственного бытия.
Разрыв же между субъектным и объектным планами теоретического осмысления Бахтиным преодолевается в самом языке. Бахтин делает акцент на самой процессуальности перехода, приводит многочисленные описания, в изобилии пользуется отглагольными существительными, а также создает термины-дублеты, в которых каждое из слов пары существует в своем стилистически-смысловом пласте текста, но четко эксплицирует связь со своим семантическим «близнецом». Бахтин часто актуализирует этимологию, внутреннюю форму слов или даже их морфологическую структуру и таким образом делает сам язык, а не тот или иной научный «диалект» основой для создания единого плана мышления. Бахтинская терминология вообще стремится в пределе к таким терминам, которые можно только назвать, помыслить, но крайне трудно, почти невозможно определить.
Для «первой филологии» проблема языка является без преувеличения краеугольным камнем, потому что терминология — 51
важнейший инструмент тематизации реальности, определяющий тенденцию постановки вопросов к ней. И как показывает Бахтин в работах «К философии поступка» и «Автор и герой в эстетической деятельности», от того, насколько ответственно и интеллектуально честно будет исследователем избираться позиция для этого вопрошания, зависит обретение человеческим достоверным знанием утраченного единства.
Перефразируя высказывание известного физика Вернера Гейзенберга: «История физики — это ... история понятий» , — можно сказать, что история филологии — это история понятий вдвойне. Однако сейчас уже очевидно, что бахтинская терминология — которая трудно переводима на другие языки — в условиях научной глобализации, стремлении обрести интернациональный и общепонятный гуманитарный язык, бахтинская терминология — за переводами которой не без скептицизма наблюдает русскоязычный гуманитарий — не может в полном объеме / смысле быть введена в научный оборот, не может заменить существующую терминологию. Но важно другое. Представляется, ценность бахтинской терминологии в том, что она не столько концептуализирующая, столько проблематизирующая, это язык, который ставит вопросы, не отрицая предшествующий узус, но проблематизируя также и его, часто — внутреннюю форму слова. Это, вероятно, еще одна причина, по которой Бахтин преимущественно терминологизует слова обыденного языка.
Другое дело, что вопрос о терминологии в гуманитаристике и науке в целом действительно стоит очень остро, если не сказать — болезненно: потому что терминология имеет власть формировать использующего ее субъекта. То есть раз изобретенная и введенная (при удачном стечении обстоятельств) в научный оборот, она конституирует тот круг вопросов, которое имеет задать будущее поколение исследователей изучаемому предмету.
ИЛИ
Поиск аналога
📕 Список литературы
🛒 Оформить заказ
⚡ Работу высылаем в течении 5 минут после оплаты.