Тема: Суфийская проповедь братства Чиштийа в средневековой Индии: аспекты эволюции

Магистерская диссертация посвящена изучению доктрины братства Чиштийа в Северной Индии. В центре внимания оказываются методы распространения суфийского учения в широких слоях общества с помощью литературных произведений.
Основным материалом для изучения стало наследие поэта и мистика XVI века Малика Мухаммада Джаяси, в числе трудов которого большие поэмы "Падмават" и "Канхават" в жанре романтического эпоса, а также произведения значительно меньшего объема "Акхарават" и "Акхири Калам", в которых напрямую излагаются некоторые аспекты учения. В данном исследовании основной упор делается на анализ «Акхарават». Выбор обусловлен тем, что это произведение, являясь дидактической поэмой, имеет небольшой объем, она полностью посвящена доктринальным вопросам, в ней в той или иной мере затрагиваются большинство аспектов мировоззрения: отношения Творца и творения, эсхатология, микрокосм и макрокосм. Для сравнений привлекались труды других суфийских авторов, а также индийских поэтов, принадлежащих к другим религиозным направлениям - Кабира, натхов, бхактов.
В первой главе излагается история ордена в Индии, реконструируемая биография Джаяси, а также исторические связи между братством Чиштийа и индийскими религиозно-мистическими движениями. Отдельно рассматриваются наиболее часто используемые Джаяси тропы. Подобный разбор представляется целесообразным, поскольку позволяет на литературном материале определить частоту заимствований из мусульманской традиции и местного индийского дискурса. Во второй части исследования подвергается подробному анализу поэма "Акхарават", как наиболее полно отражающая различные аспекты доктрины братства, а также фрагменты остальных произведений братства. При анализе нас в первую очередь интересуют заимствования из индийских мистических учений, будь то религиозные аспекты или чисто литературные обороты. Особо рассматривается взаимовлияние суфиев и йогов-натхов на протяжении Средних Веков в Индии.
Переводы трудов осуществлялись с языка оригинала (средневековые северо-индийские диалекты), часть поэм снабжена краткими сносками от индийских исследователей, издавших эти труды в печатном виде. Большая часть трудов Джаяси переведена на европейские языки впервые. Значительная часть сведений по развитию суфизма была почерпнута из трудов А. А. Суворовой, А. Д. Кныша, Аннемари Шиммель, И. П. Петрушевского, И. М. Фильштинского, А. А. Хисматулина, В. Н. Басилова. Общее представление о состоянии общества в Северной Индии XVI века дают труды таких исследователей, как Е. Ю. Ванина, К. З. Ашрафян, И. Ю. Котин. Важный материал по общинам йогов-натхов и их связям с исламом излагается в статьях Маллинсона, Бриггса, Вероник Буйе. Практически единственным исследователем, который бы в настоящее время специально занимался наследием Малика Мухаммада Джаяси, является Франческа Орсини, издавшая несколько работ, касающихся любовного эпоса, в частности, «Канхават» Также необходимо отметить книгу В. И. Брагинского: хотя суфийский мистик Хамза Фансури жил и творил в Индонезии, книга о нем даёт прекрасную картину становления ислама в этом регионе. Исторические реалии, в которых шло распространение ислама на территории Индонезии, во многом схожи с индийскими.
В результате проведенного анализа мы получаем достаточно полную картину широты связей между различными религиозно-мистическими направлениями на протяжении Средневековья в Северной Индии. В работе показаны характерные особенности заимствований, выдвинуты гипотезы относительно того, почему особенное сближение имело место между такими столь несхожими внешне общинами, как суфии братства Чиштийа и йоги-натхи. В научный оборот введены труды выдающегося поэта и мистика XVI века Малика Мухаммада Джаяси.
Результаты исследования уже выносились на суд публики. Впервые доклад, посвященный наследию Джаяси, был сделан на Студенческой конференции «Ex Oriente Lux» в 2016 г. На индологической конференции «Зографские чтения» в мае 2017 г. был сделан доклад об отражении связей суфиев-чишти, натхов и бхакти в поэме Джаяси «Канхават».

Купить

«Акхарават» из четырех известных поэм Джаяси является вторым по времени создания произведением. В отличие от «Канхават» и «Падмават», эта поэма не является романтическим эпосом и не основывается на четком сюжете, но является дидактическим трудом, в котором Джаяси последовательно излагает свои взгляды на устройство Вселенной, место человека в мире, отношения с Господом. Джаяси пользуется огромным почетом и уважением у последователей ордена, и можно с большой долей уверенности предположить, что он разделял (и отчасти формировал) взгляды большинства членов ордена. Поэтому эта поэма прекрасно подходит в качестве материала для анализа мировоззрения поэта и, шире, философии всего ордена Чиштийа. Также широкое поле для интерпретаций дает поэма «Акхири Калам», а в «Канхават» и «Падмават» содержится множество иллюстративного материала.
Из проведенного анализа поэмы видно, насколько сложным и многоплановым было сплетение исламских и местных индийских представлений об устройстве мира, о Боге, отношении микро- и макрокосма, просто о строении человеческого тела. Многим пассажам в произведениях Джаяси можно найти поразительные параллели как в доктринах различных религиозных течений в Индии, так и в учениях персидских и арабских суфиев. Насколько тесно шло общение суфиев братства чишти с последователями йоги и бхакти? Поддерживался ли контакт между далекой окраиной мусульманского мира — Северной Индией, и центральными регионами, родными для суфийского движения? Представляется, что существование таких связей нельзя отрицать и упрощать их значение. Отдельные идеи Джаяси можно возводить и к воздействию персидского суфизма, и к влиянию идей бхакти и йоги. Невозможно распознать, какая аналогия является исторически верной, а какая окажется модернизацией понимания текста. Именно сложность и многомерность отношений различных доктрин, текстов, культур обеспечивает этот единый континуум, единое пространство существования культуры индийских Средних веков и Нового времени.
Охотнее всего суфии шли на контакт с таким религиозным движением как ниргуна-бхакти, в основе которого лежит почитание безличного Абсолюта. Отсутствие в ниргуна-бхакти фигур вроде Рамы и Кришны, почитание которых очевидно должно было казаться мусульманам идолопоклонничеством, а также давно замеченное исследователями естественное сходство идейной основы всех мистических движений обеспечило базу для диалога. Учение суфиев ордена чишти многое вобрало от индуизма, точнее — от ниргуна-бхакти. Другими очевидными примерами синтеза религиозного движения на стыке двух религий являются Кабир-пантх и сикхизм. Кроме того, как было замечено, иногда как третий путь на стыке двух мировоззрений позиционирует себя и натхизм. Между этими течениями шел интенсивный обмен идеями, следы которого мы можем проследить в литературном наследии основателей и последователей тех или иных учений в виде прямых цитат, аллюзий, своеобразных дискуссий. Поэтому в трудах Джаяси мы можем обнаружить столь много немусульманских элементов.
Исторически сложилось, что больше всего точек соприкосновения суфийское братство чишти нашло именно с сектой йогов-натхов. Тому есть несколько причин. Во-первых, йоги-натхи, хоть и ведут своё происхождение от Шивы, в своем доктринальном проявлении являются скорее последователями адвайта-веданты: во многих их гимнах отражено почитание Абсолюта без атрибутов и качеств (Алакх). Во-вторых, уже первые проповедники суфийского пути в Индии должны были заинтересоваться йогическими техниками работы с дыханием и аскетическими практиками, поскольку и сами много экспериментировали с дыхательными упражнениями, ночными бдениями и суровыми постами. В-третьих, к сближению вело частичное совпадение ареалов обитания: различные общины йогов имели множество последователей на Северо-Западе Индии и даже в Хорасане, среди которых были как монахи, держащие целибат, так и домохозяева. По сути, «аудитория» проповеди суфиев и йогов во многом совпадала. При этом важно учитывать, что для средневекового религиозного сознания личность конкретного святого, будь то реальный учитель или персонаж народной мифологии, значила несравненно больше, чем четкие доктринальные ориентиры. Даже теперь широко распространена практика посещения некоторых святых мест индуистами, мусульманами и сикхами без оглядки на то, в какой религии изначально это место (место упокоения святого или необычайный природный объект) почиталось. Особенно наглядным является пример Ратаннатха, который одновременно является и великим йогом, и мусульманским святым.
Как видно из анализа поэмы «Акхарават», да и других произведений Джаяси, суфии чишти взяли очень многое из практик йогов-натхов. Особенно очевидно это из некоторых постоянно повторяющихся числовых образов. Так, «десять дверей», «десять врат» Джаяси мог позаимствовать исключительно из хатха-йоги — представление о девяти отверстиях в теле человека с прибавлением десятого, «тайного» отверстия в районе родничка, которое необходимо раскрыть путем аскетических практик и специальных упражнений, не встречается нигде в исламе, зато является центральным в доктрине хатха-йоги. Так же очевидно происхождение «пяти разбойников» (кама, кродха, моха, майя, тришна) — этот образ человеческих страстей, которые определяют поведение человека и преграждают ему пути общения с Господом (или — преграждают путь к десятой двери), постоянно встречается в произведениях Кабира, в Адигрантх у сикхов, в некоторых собраниях речений натхов. Образ этот достаточно древний и слишком популярный, чтобы можно было с уверенностью назвать первоисточники. Еще интереснее ситуация с образами, имеющими не один план содержания. Так, аллегории, в которых встречается число семь (семь ворот, семь морей) напоминают нам и о семи чакрах в йогической традиции, и о семи макамах — стадиях суфийского пути. Две этих референции одинаково истинны, и отвергать одну из них было бы непростительным упрощением.
Многократно через разные образы Джаяси стремится донести мысль о том, что разница между Творцом и творениями надуманна и иллюзорна, а мир создан неким абсолютным существом, которое желало познания самого себя. Строки, в которых многократно повторяются однокоренные слова «игрок», «игра», «играние», напоминают нам об основном источнике этих представлений, индуистском образе «лилы», Божественной игры . При этом глубокие аналогии эта концепция имеет и в идеях крупнейшего теоретика «суфийской науки» Ибн Араби, которые сами по себе были достаточно спорными для ислама, однако для множества суфийских орденов являлись основополагающими. Несомненно, и здесь мы имеем дело с двумя планами содержания — ссылки на оба источника в одинаковой мере верны. То, что для Джаяси одинаково важными были обе традиции (местная индийская и мусульманская), можно заметить из его колебаний в определении некоторых числовых значений: сколько насчитывается небесных тел, семь, как в западной астрологии, или же девять, как в индийском джьотише? Или же каково число первоэлементов — четыре или пять? Джаяси очень бережно относится к числам, поскольку они часто наделены сакральным значением, однако в этих случаях в его мировоззрении легко уживаются, казалось бы, взаимоисключающие понятия.
Джаяси использует множество образов, чтобы показать состояние души суфия, алчущей общения с Господом. Многие из этих образов являются обязательными для множества индийских поэтов, а некоторые (как, например, образ мотылька и свечи) — и для персидской и арабской литературы.
Когда я приступал к этому исследованию, основной задачей для меня было раскрытие механизма передачи одного религиозного знания через понятийную систему другого. Как бы, передача одной системы координат через другую. Несомненно, крайне интересно разбирать, как именно Джаяси использует индийские термины, касающиеся устройства психики и личности человека. Однако в процессе исследования оказалось, что вопрос передачи не является главным, Джаяси был глубоко погружен не только в мусульманскую традицию, но и, возможно, даже в большей степени, в индийскую традицию. Пусть фигуры Кришны, Ямы, Шивы не являются для него сакральными и божественными, однако они остаются даже для мусульманина живыми литературными образами. Так же легко усваиваются и более мелкие доктринальные детали. Барьеры оказываются легко проницаемыми, в гораздо большей степени, чем для человека эпохи модерна, с его тягой к тотальной классификации и разделению.

Купить